Мне стоило больших усилий не позвонить в звонок, останавливала лишь мысль, что все мои неприятности вызваны падением с лошади. Я впервые испытал сотрясение мозга и не знал, как оно проявляется, – быть может, это обычная клиническая картина. Подобные мысли существенно уменьшили мой страх, но легче дышать мне не стало. Казалось, меня заперли в сундуке, и я понапрасну открываю рот, словно выброшенная на берег рыба: воздух не проникал в легкие, а сердце трепыхалось в груди, как у больного клаустрофобией. Но я вновь велел себе успокоиться и замереть в постели и через некоторое время задышал ровнее. Главное – не уснуть, мысленно повторял я, чтобы опять не увидеть во сне это синюшное, искаженное мукой лицо.
Под утро я все-таки уснул, но дурные сны меня больше не донимали. Когда я проснулся, свечи уже догорели, и Тисл раздвигал шторы на окнах, впуская в комнату утренний весенний свет. Он выразил надежду, что мне хорошо спалось, и поставил возле меня чашку чаю.
После завтрака прибыл доктор. Укоризненно покачав головой, он сменил повязку и сообщил, что у меня подскочила температура.
«Чем вы тут занимались? – ворчливо спросил он. – Говорите, голова не болит? Но вас лихорадит. Как спали?»
Я сказал, что меня всю ночь изводили кошмары.
«Странно. Организм у вас крепкий, рана на голове в полном порядке, сотрясение легкое. Вчера вечером все было нормально, а наутро вас не узнать. Может быть, вы чем-то удручены?»
Я заверил его, что моя совесть чиста. Он пообещал вечером проведать меня и, если понадобится, дать успокоительное. Согласно его прогнозу, температура должна была понизиться в течение дня.
Прогноз оправдался, но это не принесло мне покоя. Стояла роскошная погода, через открытое окно вместе с лучами солнца проникали весенние ароматы, птичьи голоса и блеяние овец. Барнс почти все утро просидел у моей постели со свежим номером газеты, развлекая меня чтением вслух. Тисл подал превосходное угощение, которое я едва отведал, и то исключительно из вежливости. Вы спросите, что же мешало мне наслаждаться жизнью. Собственная трусость. Я панически боялся снова остаться на ночь в этой комнате и готов был умолять Барнса вернуть меня в мою каморку. В то же время я сгорал от стыда за свое малодушие.
В общем, день я провел отвратительно, хотя никакой лихорадки не чувствовал и после обеда спокойно проспал пару часов. Потом Барнс пришел выпить со мной чаю и сказал, что я молодец – послушно выполняю предписания доктора. Около шести явился сам доктор и тоже остался доволен мной. Он хотел дать мне какое-то мягкое успокоительное, но я отказался, вбив себе в голову, что нельзя крепко спать, не то опять привидится жуткое лицо умирающего.
Весь день за окном было безветренно и ясно, но с наступлением сумерек хлынул задорный апрельский ливень. Старый дом наполнился многоголосьем звуков и отзвуков. В дымоходе пел ветер, капли дождя барабанили по террасе и время от времени дробно стучали в окно. На мой слух, все это складывалось в определенную мелодию – танцевальную мелодию джиги, то тут, то там усиленную залихватским повтором. Как вам известно, я не самый музыкальный человек на свете, но мотивы застревают у меня в памяти – я имею в виду, конечно, мелодическую основу, в нюансах я вечно путаюсь… Вы помните Саммерфилда? Известный был знаток старинной народной музыки, издал несколько сборников… Так вот, Саммерфилд иногда наигрывал мне на флейте или свистульке какие-то недавно найденные мелодии, и одна меня особенно заинтересовала. Я спросил его, что это. Он напустил на себя таинственный вид и объявил:
«Ведовская музыка! Чертовски трудно было раздобыть ее. В Англии и Уэльсе до сих пор есть деревни, где старики не позволят вам напеть этот мотивчик даже себе под нос. А уж если затянете его в местном пабе, всех посетителей как ветром сдует! Бог знает какая бесовская сила произвела его на свет».
А теперь представьте мое изумление, когда в нестройном хоре деревянных балок и панелей Скейпа я распознал тот самый «мотивчик», который впервые услышал в исполнении Саммерфилда. Неожиданное открытие пошло мне на пользу, заставив меня устыдиться своих ребяческих страхов. Хватит вести себя как неразумное дитя, сказал я себе, пора выбросить из головы эти бредни. Словом, я был настроен решительно. Вскоре Тисл принес ужин, и я бодро сообщил ему, что мне намного лучше. Но прежде чем окончательно распрощаться с ним до утра, все-таки попросил не задергивать шторы и открыть окна снизу, а не сверху, как накануне, хотя честный малый попытался возразить мне, – дескать, на дворе только начало апреля и ночами еще очень свежо. Кроме того, я велел ему оставить открытой дверь на террасу. Гостевая спальня располагалась в толще контрфорса, и ее боковая, террасная дверь выходила в наружный альков, надежно защищенный от ветра, так что сквозняков можно было не опасаться. Мои распоряжения, уверял я себя, отнюдь не вызваны расстроенными нервами – просто за ночь в комнате делается невыносимо душно.
