«И это еще одна загадка, – сказал Барнс. – Мои предки были заядлые охотники. Удивительно, что они предпочли очень скромное по размерам имение (оно разрослось уже много позже, при Георге Третьем), расположенное к тому же в малоинтересном для охоты графстве, тогда как Скейп можно без преувеличения назвать мечтой охотника. С тех пор Лейси не жили в родовом гнезде, хотя периодически наведывались сюда и продолжали следить за сохранностью дома. Интересно, что Скейп никогда не сдавался внаем, но, может быть, просто не нашлось желающих. Намного примечательнее другое: судя по всему, в Бартламе семейное проклятие удушья не действовало. После переезда члены благородного семейства стали умирать от обжорства, апоплексического удара и тому подобных богоугодных хвороб. Я многое бы отдал, чтобы узнать, какая напасть не давала им жить в Скейпе».
Укладываясь спать в своей каморке (размером с пудр-клозет) и размышляя о загадке Барнса, я пришел к выводу, что его предки умирали, вероятнее всего, от той или иной формы врожденной эпилепсии. Но в памяти назойливо всплывали его слова, сказанные во время нашей экскурсии в Фэнуэйс, и я невольно спросил себя: а каким духом пропитался при постройке мой возлюбленный Борроуби? Эти мысли обернулись ночным кошмаром: мне снилось, будто я стою на лужайке в Борроуби и на меня со всех сторон надвигаются полчища жутких красноглазых человечков, вооруженных мастерками и молотками… Плотоядно скалясь, нечисть распевала «Песню веселых каменщиков» с бойким припевом: «Эй, ребята, веселей…»
На следующий день мы на автомобиле отправились в Колдбрук на местные скачки с препятствиями. Зимой я регулярно ездил в Колдбрук охотиться, поэтому держал там своих лошадей и даже подал заявку на участие моей кобылы в розыгрыше Охотничьего кубка. Вообще-то, я не мастак брать барьеры, да и опыта соревнований у меня никакого нет, если не считать любительского стипль-чеза для барристеров, но я подумал, что, коли уж обзавелся усадьбой в этих краях, надо поддерживать местные начинания. Трасса была несложная, хорошо подготовленная, и я легко преодолевал ее, пока на втором круге, на предпоследнем от финиша барьере в меня не врезался полоумный мальчишка-жокей. Я вылетел из седла, со всего маху грохнулся наземь и, не успев вовремя откатиться, получил копытом в левую бровь – еще чуть-чуть, и моя кобыла вышибла бы мне глаз.
После удара у меня сразу выветрилось из головы все, что происходило вслед за той минутой, когда я в числе других наездников занял место на старте; впрочем, при сотрясении мозга это обычное дело. Примерно полчаса я был без сознания – и очнулся на кухне близлежащей фермы: местный эскулап собирался зашить мою рану – глубокую, до кости. По счастью, череп не поврежден, объявил он, пообещав мне полное выздоровление, если в течение недели я буду соблюдать постельный режим. Барнс ужасно переполошился, хотел нанять сиделку, но доктор заверил его, что случай не опасный и единственное, в чем я нуждаюсь, – это полный покой.
«Скейп для него – идеальное место, – сказал доктор. – Толстые стены и никаких паровозных свистков и автомобильных клаксонов поблизости. В ближайшие двадцать четыре часа голова может болеть, но потом все пройдет. Нет. При такой боли укол не требуется. Ее нужно просто перетерпеть».
Барнс на черепашьей скорости доставил меня домой и, чтобы мне не пришлось взбираться по крутой лестнице, решил отвести мне новую гостевую спальню на террасе. К шести часам я возлежал на огромной кровати с балдахином. В камине весело потрескивал огонь, из окон проникал приглушенный вечерний свет зеленого апреля. Барнс распорядился подать легкий ужин и велел подкрепиться и как можно скорее уснуть – чтение и разговоры мне противопоказаны! Тисл, камердинер Барнса, оставил на прикроватном столике спички и пару подсвечников со свечами. Электрического освещения в Скейпе не было, зато имелся электрический звонок, работавший от собственной батареи. Тисл сообщил, что спит прямо надо мной двумя этажами выше и звонок ему отлично слышен – мистер Лейси уже проверял. С утра пораньше приедет доктор, а до тех пор мне надлежит ничем себя не утруждать.
Когда я остался один, меня охватило блаженное чувство комфорта и покоя. Я не сожалел о своем падении – несчастный случай подарил мне несколько безмятежных дней для размышлений, желанную паузу, столь редкую в моей жизни. Некоторое время я лежал с зажженными свечами, разглядывая угол потолка, – остальную его часть я из-под полога видеть не мог. Потолок украшала поновленная, превосходного качества лепнина, хотя вся обстановка в комнате дышала седой стариной. Стены, обшитые темными деревянными панелями, тонули во мраке, за исключением того места, где горел камин. Внезапно мне пришло в голову, что видимый кусочек лепнины – моя единственная связь с привычным миром, иначе меня полностью поглотили бы глубокие, обволакивающие тени прошлого. Это было то ощущение, какого я желал бы достичь в Борроуби. С приятным чувством физического и душевного ублаготворения я задул свечи.
