Пелей полюбил Фетиду, и пророчество его не остановило. Но чтобы жениться на такой женщине, нужно было обладать изрядной смелостью, ведь Фетида в любой момент могла превратиться в водную или огненную стихию. Она устроила Пелею настоящий поединок, во время которого становилась то водой, то огнем, превращалась в змею и львицу. Однако Пелей выдержал испытание. Фетида вернулась в обличье женщины. Пелей повез ее в свои родные края, где они и поженились.
– А как же их ребенок? Неужели сын Фетиды исполнил пророчество и сокрушил Пелея? – спросила какая-то женщина.
Филипп помолчал. Его пальцы продолжали перебирать струны кифары.
– Сына Пелея и Фетиды звали Ахиллом. Он стал великим героем и воином. Славной была его жизнь, и его смерть тоже была славной. Но эта история подождет до другого вечера, – улыбнулся женщине Филипп.
Я радовалась, что Филипп не стал рассказывать о подробностях свадьбы Пелея и Фетиды и о начале Троянской войны. Еще больше меня радовало, что он умолчал о детстве и юности Ахилла, о жутких заклинаниях, с помощью которых Фетида пыталась сделать сына бессмертным. Наконец я мысленно поблагодарила Филиппа, что он утаил от гостей весьма примечательную особенность Ахилла – неуправляемый гнев. Гнев принес Ахиллу гораздо больше бед, чем его знаменитая уязвимая пята.
– Это всего лишь история, – шепнул мне Мэтью, почувствовав мое состояние.
Сколько таких историй передавалось из поколения в поколение! Их истинный смысл забывался, но оставалась канва: древние, неподвластные времени ритуалы чести, уважение к браку и семье. Истории, подобные этой, рассказывали о самом святом, хотя люди зачастую не следовали тому, что так восхищало их в повествованиях.
Филипп встал, держа в руках кифару:
– Завтра у нас знаменательный день, которого мы с нетерпением ждем. Как велит обычай, ночь перед свадьбой жених и невеста проводят порознь.
Вот и еще один ритуал: последняя ночь холостой жизни, чтобы затем уже не расставаться.
– Однако невесте не запрещается подарить жениху немного нежности, чтобы он не забывал о своей любимой в долгие часы последней одинокой ночи, – сказал Филипп, и его глаза лукаво блеснули.
Мы с Мэтью встали. Я расправила юбки, устремив взгляд на его дублет. Швы отличались удивительной ровностью мелких стежков. Нежные пальцы приподняли мой подбородок, и я, забыв о стежках, заблудилась в плавных кривых и острых углах, из которых состояло лицо Мэтью. Все ощущение игры на публику исчезло, стоило нам увидеть друг друга. Мы стояли посреди зала, окруженные многочисленными гостями, но наш поцелуй был заклинанием, перенесшим нас в мир, созданный для двоих.
– Мы снова встретимся завтра во второй половине дня, – негромко произнес Мэтью, когда мы разомкнули губы.
– Мое лицо будет закрыто вуалью.
В XVI веке большинство невест обходились без вуали, но вуаль была древней традицией, и Филипп заявил, что его дочь пойдет в церковь только под вуалью.
– Я узнаю тебя где угодно, – ответил Мэтью, улыбнувшись мне. – Под вуалью и без нее.
Ален пошел провожать меня до комнаты. Мэтью безотрывно глядел мне вслед. Я еще долго ощущала спиной его холодные немигающие глаза.
На следующий день Катрин и Жанна прибирались так тихо, что я спала, не чувствуя их присутствия. Только когда солнце успело подняться в стылое декабрьское небо, служанки отодвинули занавески балдахина и объявили, что мне пора мыться.
В мою комнату явилась целая процессия женщин с кувшинами. Они болтали без умолку, напоминая стаю сорок. Женщины наполнили водой громадную медную лохань. Должно быть, в иное время лохань использовалась для изготовления вина или сидра. Но вода была маняще горячей. Медные стенки сохраняли это блаженное тепло. Я без малейших возражений залезла в воду.
Женщины оставили меня отмокать. Сидя в лохани, я заметила, что мои немногочисленные пожитки исчезли. Я не увидела книг и листов бумаги, где записывала результаты своих алхимических опытов и окситанские фразы. Исчез и громоздкий, приземистый сундук, где хранилась моя одежда. От Катрин я узнала, что все мои вещи перенесены в покои милорда на другой стороне замка.
Я не перестала быть приемной дочерью Филиппа. Но менялся мой статус. Раз теперь я жена Мэтью, мои вещи заблаговременно перенесли на половину мужа.
Серьезно относящиеся к своим обязанностям, Катрин с Жанной помогли мне вылезти из лохани и насухо вытерли. К этому времени часы пробили час дня. В комнате появилась Мари – лучшая швея Сен-Люсьена. Она пришла, чтобы собственноручно облачить меня в свадебное платье и подправить мелкие шероховатости. Дополнения к платью, сделанные месье Бофилем – деревенским портным, – оказались неприемлемыми.
