Снова он убеждался, что обречен всю жизнь ограничивать, контролировать себя, так как внутри был отнюдь не так хорош, как снаружи. Почему он такой? Почему в нем столько злости, раздражения, равнодушия? Почему даже теперь, избавившись от Проклятой печати, он должен быть стражем самому себе, подавлять и запирать в глубине души многие свои желания?
«Я хотя бы честен с собой, — думал Неджи. — Даже при том, что уважение к себе — главное условие моего существования, я не пытаюсь обелить себя в собственных глазах».
Он не был к себе снисходителен и не оправдывался, поэтому ему в голову не приходила мысль о том, что он всю жизнь один, без семьи и любимого человека рядом, никому по-настоящему не нужен и не интересен, никем не понят до конца. Если это и не делало его хуже, то никак не способствовало обретению гармонии с самим собой.
А Кенара? Теперь Неджи точно знал, что она не страдает, как он, хотя и была когда-то влюблена. В конце концов он смог признать, что она поступила единственно правильным образом — сохранила свою семью, переступив через чувства к нему. Неджи за это еще больше ее уважал, а что касается поцелуя… Он не склонен был осуждать Кенару за то, что она ответила на него, ведь это означало упрекать ее в том, что она поддалась обаянию Неджи. А как за это можно было упрекать, если это больше всего ему льстило? И чем выше было его мнение о Кенаре, тем более лестным казался тот факт, что она влюбилась в него.
Конечно же, Неджи помнил, как тепло куноичи смотрела на него, особенно когда считала, что он этого не видит, с каким восхищением оценивала его способности и черты личности, которые у остальных вызывали неприязнь, как внимательно слушала его и с каким интересом поддерживала беседу. Помнил ее прикосновения — ведь это она дважды брала его за руку, отчего все тело его наполнялось невероятной силой, а душа — уверенностью. Наконец, невозможно было забыть, как она хотела спасти его ценой своей жизни: отказалась развеять теневого клона, оставила его защищать Неджи, а сама спасалась, как могла, рискуя сгореть заживо в пламени Сабато.
Она была слишком добра к нему.
Хьюга зажмурился изо всей силы. Наверное, этому не суждено повториться. Собрав все свое мужество, сделав невероятное усилие над собой, он произнес: «Будь счастлива, Масари Кенара». И с удивлением осознал, что любит ее больше, чем самого себя…
Кенара оглянулась кругом и вздохнула полной грудью: наконец-то они дома! Наступила та пора осени, когда Звездопад весь покрылся огненными звездочками — листьями кленов, — оправдывая собственное название. Воздух был чистым, свежим, искрился мелкими капельками влаги и золотыми пылинками, невесть откуда принесенными ветром. Сейджин шел рядом с матерью, его шаги уже были твердыми, хотя пришлось очень много трудиться, чтобы — нет, не вернуть прежнюю ловкость и силу юного шиноби, — но достичь уровня способностей самого обычного ребенка девяти лет.
Когда, спустя почти четыре долгих, мучительных месяца, кости в теле Сейджина были заживлены, он обнаружил, что не может ходить, сидеть и обслуживать себя. Часть мышц в его теле истаяла от лежачего образа жизни, другие ослабли и потеряли былую форму или пострадали вместе с костной тканью. Как ребенок, едва выбравшийся из пеленок, он заново учился передвигаться и управлять своими руками и ногами. Осознав вдруг, что все, что было достигнуто им за пять лет упорных, непрерывных тренировок, потеряно, Сейджин отчаялся. Начинать заново, потеряв все, оказалось намного сложнее, чем просто начинать с нуля.
Кенара поддерживала его в прямом и переносном смысле, везде водила, помогала разминать и развивать мышцы, делать упражнения. Никогда ей не приходилось проводить таких тяжелых, однообразных, печальных тренировок, но она заставляла себя сохранять спокойствие и уверенность в достижении результата. Искренне и твердо заявляла, что все получится, надо лишь потрудиться. Трудиться приходилось много им обоим — и нравственно, и физически, вместе, плечом к плечу выползать из бездны безнадежности. Кенара и Сейджин чувствовали себя осиротевшими, душа их семьи исчезла вместе с Номикой, и приходилось вдвоем возвращать ее к жизни, заставляя собственные сердца давать больше тепла, заботы, понимания.
Только теперь Кенара осознала, как многому научил ее Номика. Он научил ее бескорыстной любви: желать радости родному человеку, не ожидая ничего взамен, просто желать делать его счастливым. Она училась этому в течение всей семейной жизни одновременно с сыном, так что теперь их способности были примерно равны. Сейджин понял, что мать его, как бы ни старалась изображать неуязвимость, тоже переживала, и жалел ее. Но он был ребенком, даже если мыслил иной раз по-взрослому, и ему слишком многое пришлось пережить, так что Сейджин постоянно впадал в уныние и тосковал. Кенара изо дня в день вела борьбу с этими страшными врагами — унынием и тоской, — делая то, что ей давалось хуже всего: успокаивала и уговаривала. Не так сложно было носить сына на руках, как не позволять ему сдаваться. Этим всегда занимался Номика!
