А ведь все могло быть иначе… Впрочем, соблазн был слишком велик: выйти замуж за главу клана. Я не была бы собой, если бы отказалась. Похоже, что я жалею об этом? Номика был лучшим человеком, которого я когда-либо встречала — и лучшим любовником, кстати. Тебе неприятно? Что поделаешь, я была до тебя, и этого никак не изменить. Я была для него первой и могла бы остаться единственной, если бы захотела. Впрочем, что нам теперь делить, да?
Я пишу тебе… черт знает зачем я пишу тебе. Просто у меня такое чувство, что ты — все, что от него осталось. И тот мальчик, ваш сын.
Мне не хватает его. Не хватает Номики. А ты чувствуешь то же самое? В день, когда он умер, в Пустыне Демона шел дождь — первый за шестьдесят лет. Чертова обезвоженная пустыня плакала в тот день! А ты? Сколько дней плакала, прежде чем перестать? Не знаю, зачем пишу тебе (чертовы слова расплываются, но я точно не буду переписывать это письмо)… Чтобы облегчить твою боль? Или усилить ее? Может быть, чтобы облегчить мою?
Прощай, Кенара. Не отвечай на это письмо. Но когда будешь говорить с ним, скажи, что я виновата перед ним и сожалею. Тебя он услышит.
Глава клана Суреми, Кайса-сама».
Уже вечером, когда Инари и Нинаки ушли домой, а Сейджин спал, Кенара прибежала на кладбище. Она узнала от тети, что письмо принес пару дней назад какой-то генин из Деревни Песка. Видимо, он же оставил цветы на могиле. Куноичи было совестно: она не могла не сравнивать себя с Суреми Кайсой и обрадовалась, когда нашла ее ленту в траве. Привязав ее обратно к букету, Кенара выпрямилась и вздохнула.
— Что поделаешь, она любила тебя. Любила, как могла.
Как-то перед Новым годом Сейджин занимался на площадке, оборудованной возле дома — той самой, где тренировалась его мать сразу после его рождения. Он уже снова загорелся мечтой стать шиноби, так как достиг первых успехов и вспомнил самого себя до получения увечий. Теперь Сейджин не мог остановиться и с раннего утра до позднего вечера бегал, делал упражнения, высвобождал чакру и даже сражался с матерью в ближнем бою. Уже давно стемнело, по четырем углам площадки горели фонари, выхватывая из объятий зимних сумерек светлый куб. Кенара сидела на одном из спортивных снарядов, подперев подбородок кулаком, и наблюдала за сыном, впрочем, должно быть, не очень внимательно, так как не изменила позы, когда он остановился. Мысли ее витали где-то далеко — если она вообще о чем-то думала.
Сейджин стоял в нескольких шагах и смотрел прямо на нее, но она этого не замечала. Всегда, сколько он себя помнил, мама казалась ему чем-то наподобие выпущенной из лука стрелы: неслась вперед, пробивая препятствия на своем пути, но не замедляя хода из-за них. И невозможно было ее остановить. А теперь она как-то поникла, не напрягала ни тела, ни мыслей, просто жила, интересуясь лишь успехами сына. Раньше Сейджин был уверен, что она была угнетена из-за тоски по его отцу, а теперь понимал, что дело не только в этом. Он хотел, чтобы она стала прежней.
— Мама, — произнес он и ждал, пока Кенара сосредоточит на нем свой взгляд.
— Что? Закончил?
— Слушай, хочу сказать тебе кое-что, — Сейджин подошел ближе и выпрямился, уперев руки в бока. — Может, ты уже перестанешь нянчиться со мной и займешься каким-нибудь делом?
Кенара подняла голову. Брови ее поползли вверх, и вдруг она рассмеялась — так, как не смеялась уже много месяцев. От смеха даже слезы выступили у нее на глазах, но куноичи никак не могла остановиться.
— Мам, у тебя истерика? — серьезно спросил Сейджин. Он такого еще не видел, но догадался, что что-то не так. — Принести воды?
— Да нет, — с трудом ответила Кенара, вытирая глаза. — Я просто… просто счастлива, что ты стал прежним.
— Я собираюсь стать очень сильным, и ты должна подавать мне пример.
Мальчик протянул матери руку, как будто помогая ей подняться, хотя она в этом не нуждалась. Кенара встала, но не отпустила его руки. И так вместе они пошли в дом посмотреть, что приготовила на ужин Азэми-чан.
Масари Кенара волновалась, как маленькая девочка. Перед кабинетом в коридоре с круглыми окнами толпилось несколько десятков джонинов. Куноичи держалась поближе к своим, но не участвовала в общей беседе. И вот разговоры затихли и все взоры устремились на главу подразделения, шествовавшую по коридору с невозмутимым лицом и легкой улыбкой. Кенара вздрогнула, узнав Кайсу. Джонины наполнили кабинет и расселись по скамьям за столы продолговатой формы, как ученики академии, извлекли из сумок тетради и приготовились писать. Кенара могла свободно разглядывать вставшую за кафедру куноичи.
