Каждый, кто провел ночь вне дома в лесу рядом с местом, где собираются дикие животные, привлекаемые выступающей на поверхность земли солью, с растущим чувством тревоги ожидающий первых звуков, говорящих о приближении огромного дикого живого существа, на которое спустя мгновения в ярком свете звезд будет наведен ствол ружья, смог бы получить некоторое представление о моем душевном состоянии. К этому следует добавить, что меня посетили и свойственные любому другому человеку, оказавшемуся в моем положении, мысли и о звере, на которого мы охотились, и о сумме денежного приза за его голову, указанной на столбе, и о том, что она для меня значила, и об опасности, исходящей от этого дьявольского волка, и ассоциации, вызывающие суеверный, связанный с этим местом, страх, и тогда вы можете быть судьей всем моим последующим поступкам. Тем более что одно дело быть рационалистом средь бела дня при ярком свете солнечного полудня, и совсем другое дело гнать от себя суеверные, внушающие страх мысли, тайком прокрадывающиеся в ваше сознание в полуночный мистический мрак.
Два десятка ярдов земли, отделяющие развалины теплицы, в которой я притаился, от дома едва ли успели просохнуть от крови жертв двух отвратительных убийств, а мерзкое животное, совершившее их, все еще разгуливало на свободе. Люди, которых я знал, верили в то, что действительно видели взволнованный призрак одной из жертв, появляющийся на этой самой земле, а кое-кто из них видел его не позднее двадцати четырех часов назад. Сад и лес за забором были полны тихого таинственного шелеста, хруста ветвей, жуткого стука дождевых капель по сухим устилающим землю опавшим листьям.
Где-то ухала сова; и мои руки против моей воли тянулись к рукояткам пистолетов, которые я вытащил из карманов пальто и со взведенными курками положил перед собой на сгнившую доску. Под торжественный бой городских часов, отбивших, как мне показалось, полночь, в моей памяти, словно эхо, похоронным речитативом возникли слова, прозвучавшие с помоста замка Эльсинор…
Кроме того, я почувствовал, что холод сковывает мое тело, и без того уже одеревеневшее от неподвижности, и потому я наполнил свое сердце желанием воздать должное огромному волку-убийце; оно должно было помочь мне бороться со сном. Я поменял положение своего онемевшего тела и мельком увидел над стеной справа от себя вершину Холма Повешенных. Две стойки с поперечной балкой над колодцем старого Пита на фоне Холма показались мне виселицей, вдруг поднявшейся между мной и домом.
Над колодцем косо висел противовес подъемной бадье, похожий на вздернутое тело, голова которого пряталась в подступающем снизу мраке. Но если мой взгляд переходил на что-то другое, это сразу вызывало некоторое успокоение в моей душе. Круглая лысая вершина Холма, лишенная деревьев и кустарника, была как проклятие, а болтающийся на виселице скелет был словно память о повешенном, увенчавшем однажды этот холм.
Стоп! Неужели что-то сместилось в пределах поля моего утомленного от напряженного ожидания зрения? И был ли этот шум иным, нежели другие звуки ночи, и не доносился ли он со стороны дома? Я напряг свое внимание еще из-за одного нового звука, похожего на сухое щелканье опускающейся деревянной щеколды, а мои глаза так впились в темную угрюмую массу дома, что заболели от напряжения. И для меня сразу же обнаружилось слабое место нашего плана.
Мы не предусмотрели тот случай, если тот, за кем мы охотились, опередит нас и первым заляжет в засаде в тени дома еще до того, как мы появимся в саду. Он мог располагать такими возможностями подхода к дому, которые бы никогда не пришли нам в голову. Находясь в засаде, мы с эсквайром не видели друг друга и не могли переговариваться между собой; попытка одного из нас приблизиться к другому, будь она сделана с достаточной осторожностью, дабы не выдать нашего присутствия в саду, могла поставить того из нас, кто рискнул бы на этот шаг, перед опасностью, что другой ошибется и примет его либо за человека, которого мы разыскивали, либо за волка.
В это время прежний звук вновь повторился, и несомненно, что уже тогда, когда я обратил на него свое внимание, это был звук открываемой щеколды. Дверь, у которой заканчивались каменные ступени, дважды за последнее время запятнанные человеческой кровью, открылась и закрылась: звуки, долетевшие до меня, не могли означать ничего иного. Но значит ли это, что кто-то вышел из дома или вошел в него? К моей горькой обиде я только сейчас понял, что в тени, окружающей дом, можно было либо приблизиться к его двери, либо шагнуть от нее прочь, оставаясь невидимым с того места, где я припал к земле. В любом случае, рядом с домом кто-то был, и это стало для меня основанием к действию. Ибо, если бы я бросился вперед, а незнакомец оказался при этом внутри дома, он должен был бы либо оставаться там, либо выбежать через парадную дверь и оказаться в руках Киллиана; а если бы неизвестный вышел мне навстречу, моей обязанностью было бы погнать его вокруг дома, и тогда события развернулись бы в полном соответствии с нашим планом.
