Сладко стало, как представила, что по всем этажам её ремнём гнать буду. Не со зла, а с радости, что передо мной будет, значит живая. Никогда она так не задерживалась, после школы домой, и потом уже отпрашивалась.
— До Ковалёвых схожу.
— Была уже, — отозвалась я. — Витька дома, а нашей нет.
Даже Петьке Верещагину допрос устроила. С ним ведь она по автоматам бегала, а он весь побледнел, даже с губ вся кровь ушла. Хотела за ухо Петьку схватить, да как подтянуть к себе, в глаза уставиться, а тут его отец вышел, пришлось ретироваться.
— К Петьке?
— Тоже была.
Права была бабушка, нужно было искать дальше, а если и правда Варищев руку приложил, то и совсем не по одноклассникам нужно спрашивать. Прикинула в голове два варианта, милиция или прямо к Дэвиду идти, пусть что хочет просит, а сестру мне возвращает. Первый сразу отпадает, остаётся второй…
Дура, сразу к нему идти нужно было, а не затягивать.
Накинула на плечи пальто, на шею повязала синий шарф, который я так и не вернула Дэвиду. Еле ощутимо носа коснулся успокаивающий аромат парфюма, и меня унесло в тёплые объятья, туда, где проблемы не больше секундной напряженности, а ощущение силы дарует покой. Это приятное наваждение закончилось, стоило взгляду упасть на календарь.
— Семнадцатое октября.
— Тогда ясно всё, пойду собираться, — бабушка посмотрела на бумажный листок с датой, и вопреки словам продолжала сидеть за столом, пальцы её замерли, а глаза не мигали.
Ждала бабушка, давно уже причитала поговорить с сестрой откровенно, а Катька не идёт на разговор, хоть пытай.
— Ты спать ложись, — подошла к ней на цыпочках, положила ладони на её понурые плечи и на левое опустила голову, соприкасаясь щеками.
— Забыли, ладно ты, а как у меня из головы вылетело? — подбородок её дрогнул.
— Не вини себя, — поцеловала её в щёку, всё равно ждать будет, сколько бы времени не потребовалось. — Я постараюсь вернуться как можно быстрее. Хорошо?
Она кивнула, а я, накинув шапку, вышла за дверь. Успеть бы, на последней электричке вернуться.
Затерялась среди бредущих людей, ноги знали дорогу, словно двигались на автопилоте, а сама я была в своих переживаниях. Накопилось их много, а выплеснуть не могу, держатся внутри камнями, на внутренности давят, изводят.
За окном темно совсем стало, вышла на последней станции, носом в шарф зарылась. Спокойно так становилось, и казалось, это могло продлиться дольше, пока глаза металлическую арку не заприметили с коваными воротами. Каждый шаг теперь отдавался внутри осязаемым молчанием, стихло всё, только чувствовалось, как грудь сжимается, под рёбрами колет.
Глаза опустила и шла, пока за воротами кладбища не оказалась. Огляделась в свете центральных фонарей, нашла протоптанную тропинку у информационного плаката и побрела вглубь. Между могильных крестов всегда мне не по себе становилось, а Катька, словно в отчий дом возвращалась, легко так, словно с живыми родителями всегда разговаривала, да всё докладывала.
Смотрю на неё сейчас, а она молчит, голову повесила, даже не дрогнула от шагов моих. Села я рядом, на самодельную скамью, обнять сестру боюсь, будто рассыплется.
— Потеряли меня? — начала она.
— Да.
— У вас с бабушкой память одна на двоих, — Катька по-доброму усмехнулась.
Нос у неё красный, руки в карманах, сидит как воробей на ветке, вся сжалась. Сняла с себя шарф, на неё повязала, так что глаза только торчать остались.
Посмотрела на могилы родителей, и только тоску непреходящую более явно ощутила. Всегда она со мной была, только со временем свыкается, и чем дальше, тем меньше в прошлое возвращаешься. Смешивается горе с другими моментами, что тоже в открытую створку угадили.
— Ты их отпустила? — спрашивает она, хотя сама ответ уже знает.
— Да, а ты? — аккуратно как-то подойти к этому хотелось, столько лет прошло, а она проститься не может.
— Кажется, сегодня.
Сердце сдавило. Слова подбираю, а сказать нечего.
— Дальше жить надо, а я всё перед сном мечтаю, как бы сложилось всё, будь они живы. Накатило на меня в последние несколько недель. Надоело.
Голос её дрогнул, и она замолчала. В одном моменте мы с ней находились, к сожалению, незабываемом. Стереть бы его, а с усилием оно только ярче становится. Просунула ладонь в карман сестры и пальцы её сжала.
Вечер, мокрая постель, мама в лихорадке. Она цепляется за шею, в себя уже давно не приходит, то с отцом разговаривает, умершим год назад, то мычит, то бессвязно буквы перебирает. Больно ей, а помочь нечем, морфин да горькая надежда на чудо. Не верится мне уже, что по-старому всё будет, кажется уже тогда, пока простынь под ней меняла готова была. Только Катькин крик меня в чувство привёл, все мысли в делах да хлопотах, пока бабушки нет. Взгляд перевожу, а мама в руках моих растеклась, руки веточки к полу свисают. Кожа холодеет, а грудь больше не всхлипывает.
Даже не заметила как она отойти успела. Сестра стоит, в красных колготках и майке, а янтарные глаза её ужасом полыхают.
— Ты меня тогда ночью за руку держала, и мне спокойно стало. Прости, я больше не буду докучать.
— Докучай, сколько влезет.