– Хорошего денечка! – Я обернулся и вспомнил, что для всех на улице темень. – Вечерка, ежели быть точным.
Оставив тряпку наизготове, точно ремень для битья, подавальщица вразвалочку подошла пересчитать монеты.
– Тут больше, – зачем-то призналась она.
– А то! – я широко развел руками. – Посильный взнос на благое начинанье, всем сердцем, всею душою за вас. – Снова тот взгляд. Я пояснил. – Убраться с болот – это дельце почтенное!
Обнаружив свой плащ на крюке у двери, я накинул его на плечи. Он все еще пах Лепестком и, как всегда, тухлой сыростью.
– …я вот так и не смог.
Махнув на прощание рукой, я вывалился наружу и набросил капюшон на затылок. У всякой беспечности есть свои плоды. У моей они еще не созрели.
Так и случилось межсезонье. Обычно в эти деньки я пропадал из острога. Вы уж верно догадались куда. Но в этот раз я пил, курил искрицу или намазывал ее на десну, тут уж не вспомнить. Плюга угощал, Гарум-бо увел шлюху на чердак, сам Веледага безбожно дрых в своем замке из дерева и стали. Хлябь, как всегда, прятал лицо, не показываясь в остроге. Остальные из дозора были кто где: дела до них мне было меньше, чем до волосков на заднице.
Шлюха отрывисто застонала, и что-то рухнуло на доски. Потом зарычал Гарум-бо, и звуки пошли такие, точно бы они на пару решили перетрахать всю мебель. Плюга горестно вздохнул, а потом булькнул, подавившись вином. Откашлялся.
– Во веселятся… – вытерся он, судя по шороху. – А мы чего без девок сидим?
Я приоткрыл один глаз и покосился на Плюгу. Говаривали, что прищемило его стручок и девки ему на лицо садятся, ибо больше не на что.
– На хер девок, – честно сказал я. Плюга охнул и сделал такую гримасу, что я мигом исправился. – Продажных то бишь. Все они ради одного трутся.
Как гребаный Лепесток, чтоб ее зуд в промежности доконал.
– Золото им подавай, – грустно кивнул Плюга.
Я болезненно поморщился. Цыкнул зубом. Ничего Плюга не смыслит, и горя не видал.
– Всем нужно золото, – зачем-то буркнул я.
– Лучше уж золото, чем сердце, – добавил он, поразмыслив, и забулькал, вливая добавку.
– А кому-то и золото все отдал, полжизни угробил, а в ответ тебе – дважды хер…
– Во-во, – Плюга шумно почесался. Я не хотел знать где. – Моя сама без сердца, ты послушай, что говорит…
Коли меня спросите, я эту околесицу не слушал. Все лежал и думал о своем. Делалось паршиво: тоска, сырой запах болот и шум этот поганый за стеной…
– Не хочет под венец, – заключил Плюга, точно обиженный мальчишка. – А брошки всякие – так за милую душу, привози, говорит. Это ей нравится.
– Пф! Под венец, – я отмахнулся, нащупал пальцами немного искрицы и втер в десну. Горчит, зараза.
Плюга повертелся на скамье и буркнул:
– Чего ты?
– Под венец – дело большое. Я и меньшего не имею. Говорю: приезжай в острог. Иль куда поближе, чтоб я не таскался…
Под ребром что-то заныло, я растер грудь кулаком. Плюга промычал:
– А она чего?
– Да ни в какую, – я махнул рукой, потолок поплыл, перемежаясь с тенями. – Говорю, кормят тут, как нигде. В шелках купаться будешь, только скажи. Все ей по боку. Уперлась, слышать ничего не желает.
Плюга скосил глаза. Я брезгливо отвернулся, предпочитая глядеть на пузатый бок кувшина.
– И чего она, бабы эти…
Найдя опору в ногах, я поднялся и схватил кувшин.
– Кто я, скажи-ка, Плюга? Ну, назови!
– Кабир-гата, Две Улыбки, – без запинки сказал он, и его рожа показалась мне чуть приятнее, чем до того.
– Еще?
Плюга наклонился и подобрал опрокинутую кружку, поднял ее в мою честь, наполнил.
– Второй… нет, первый головорез Веледаги!
Я скривил губы.
– Без головореза получше было, признаться. Ну да ладно, – пьяный Плюга всегда в чем-нибудь неправ. – А кем был Гилл Агванг?
Имечко это далось мне уже с трудом. Плюга облился вином и хрюкнул:
– Не слыхал о таком, братец. Ктой-та?
– Во-от! – я ударил себя кулаком в грудь. Хрусть! Разбил кувшин. – Ха-ха, – Плюга подхватил мой смех. Уделался весь вином, точно кровью из чужого горла. – Я – лучший! Я…
Взял и швырнул обломок на ковер. Придавил его ногой, весь полон сил.
– Да! – Плюга поднял за меня кружку. – Кого ни спроси, первым будет Две Улыбки!
Под ребрами все заболело. Я скривился от душащей рези.
– Так какого хера она его ждет, а?
Плюга как-то шустро очутился у моего плеча и похлопал по нему. Я скинул его руку, прошел три шага, голова закружилась, и я упал лицом на лежак, застеленный шкурами. Не почувствовал удара. Хорошее дело – искрица.
– Ничего бабы не смыслят! Во дурные, – поддержал меня Плюга. – Сука она, вот что я тебе скажу…
Головокружение прошло, точно в воду бросили. Я резко поднялся, в два шага настиг Плюгу и схватил его за грудки.
– Что ты сказал?!
Он сложил губы трубочкой, думая повторить. Я распахнул глаза в ярости, и он осекся:
– Н-ничего, братец.
– Не смей так говорить о ней, ты, кусок…
– Не смею! – его глаза округлились. – Коль скажешь, ничего не скажу… Ничего и не было!
Я разжал пальцы. Плюга рухнул на ковер, совершенно ничего не всекая. Я пнул осколки кувшина и вышел, пошатываясь, прочь. Стоит ли говорить, что через три дня я нанял возницу и, не трезвея в пути, во весь дух мчался в Ийгало?
