– Если я уеду, – матушка мягко улыбнулась и посмотрела мне в глаза, – как же твой отец найдет нас?
Я стиснул зубы, чтобы не говорить. Поднялся, выдохнул, обошел наш стол кругом. Сжал спинку стула, который я заказал у мебельщика в Глифе. Стоило молчать. Но я намолчался на полвека вперед, как вам ведомо.
– Гилл мертв. Он не вернется.
Матушка посмотрела на меня с испугом:
– Что?..
– Никто о нем не слыхивал вот уж год как, – не говоря о том, что мелкий разбойник вроде Гилла и законникам не нужен. – А мы не виделись и того больше…
Матушка обняла себя за плечи и забормотала:
– Злые слухи. Он вернется. Обещал.
– А даже если бы этот ублюдок еще дышал, покажись он здесь, я бы выбил из него всю дурь! Оставил бы птицам на сраной дороге!
Матушка приложила ладонь ко рту, я почувствовал себя мерзавцем. И говорил, говорил, вываливал все, что накопилось. Добился того, что довел ее до слез.
Все без толку, подумал я тогда. Матушка помрет здесь, выжидая этого подонка, эту грязь с поросячьих копыт. Она рехнулась. Вскоре рехнусь и я.
– Гилл вернется, в-вот ув-видишь…
– С меня довольно.
Будто моя щедрость, забота – так, мелочевка, не сойдет и за медяк на сдачу. Уж год как я работал на короля сраных болот, ходил среди первых. Девицы льстиво визжали, стоило мне ущипнуть их за ляжку или где повыше. Мужчины в остроге опасливо косились и уступали дорогу, едва признавали меня, Две Улыбки.
– Захочешь свидеться – ищи меня в остроге. Это по тракту на восток, после Горна.
Я повторил это дважды, когда рыдания притихли. Затем бросил золото на ковер, и монеты разбежались, покатившись вдоль половиц. Я с силой хлопнул дверью и ушел из дома, где меня не ждут.
Вы уж наверняка догадались, что тем утром матушка видела меня в последний раз.
Дюжина. Чернь из ночлежек, завсегдатаи курилен, один гвардеец, поденщики из предместья и две знатные дамы. Еще трое не задержались в городе – так, заскочили переночевать и отправились прочь, одним богам ведомо куда. Пару дней назад мне казалось, что дюжина имен – подлинное богатство после беготни за одним Густавом. О, как я ошибалась!
Знатная дева, седьмая в списке, охотно и во всех подробностях рассказала, как брала заем, и потому печать Арифлии означала лишь отдельную договоренность. От девы мы отделались с большим трудом, перед спасением выслушав про ее супруга и детей.
Первый поденщик недавно перебрался в Грыль, а второго мы застали вусмерть пьяным у берега реки и таким же бестолковым. Старик отдал душу богам в той же курильне, где его и видели в последний раз, с месяц назад. Пытаясь поймать чернь, мы трижды спутали одного лесоруба с другими. А когда нашли, тот отвесил челюсть, и с предельной честностью произнес:
– Это мы-то, в банке-то вашинском?
Я заплатила ему серебром, чтобы разговорить. Он принял монету с таким опасением, с таким трепетом, что я сразу поняла: золота он в руках не держал с рождения. Мог ли Хорун ошибаться?
Так мы разделились. Вуд отправился с Гантом, я же разгуливала по городу с Джереми, напрашиваясь, точно нищенка, в каждый дом, где видели людей с особым письмом.
К вечеру, едва солнце упало за стены города, мы встретились в храмовом саду.
– Что с Розалией?
Вуд провел языком по нижнему ряду зубов и коротко сказал:
– Мертва.
Я рассеянно кивнула. Развернув список с дюжиной и тремя мертвецами, я согнула лист на последнем имени.
– Итак, что мы выяснили? – холодно произнесла я и окинула всех взглядом.
Гант держался в стороне от Джереми. Он глухо произнес:
– Всех объединяет лишь список вашего клерка… и печать на листке.
– Миледи! – поправил его пес. – Часть померла, а еще кое-кто не помнит, как бывал в банке.
Вуд дернул плечом и с неохотой добавил:
– А остальных в городе не видали.
– Блестяще, – и ложная похвала давалась мне с трудом. – То есть – ничего. И почему каждый, кому я плачу, старается сбить меня со следа? Оболгать и запутать, а, Гант?
Глаза-сверла уже не казались такими зловещими в глубоких тенях под бровями. Чавканье Вуда и дурость Джереми возмущали меньше, чем положено. Я начала привыкать к худшему.
– Как по мне, – начал Гант, – если каждый пытается вас обмануть – это такое же чудо, как и старуха, заколовшая саму себя… миледи.
Я хотела огрызнуться, назвать его безумцем и псом. Но мне нужна была вся моя злость, чтобы продолжать поиски.
Когда мы вновь встретились с Хоруном в «Гусе», я успела сменить три платья и объездила каждую улицу города дважды. Дюжина имен…
– Между ними нет никакой связи! – я ударила листком об стол, едва клерк просочился к нам, за портьеру.
Хорун закивал с дивным бесстрашием. Гант вклинился:
– Кроме бумаги с печатью…
«Кроме проклятущей бумаги с печатью», – промолчала я, стиснув кулаки под столом.
Список с именами, помятый и замызганный, лежал на столешнице, будто показывал нам всем однозначный жест. Четыре мертвеца из пятнадцати.
– Как это понимать? – выдохнула я и подняла лицо, чтобы посмотреть клерку в глаза. Тот так и не присел.
– Я, признаться, надеялся, миледи, что, быть может… вы найдете чего, раз уж я не смог?..
