– Боюсь, без личного присутствия господина Коула это будет нарушением договора.
«Какого еще договора, песий рог?!»
– Все-таки, мы с вами, миледи, – его взгляд погрустнел, – не так уж и свободны, верно? Я имею в виду в управлении. «Арифлия и Коул», ха.
Он покачал головой, неторопливо поднялся, прошел до столика с графином и наполнил половину кубка.
– Одни названия, – протянул напиток, нависнув надо мной. В кубке плескалось темное вино.
Я не притронулась к угощению.
– Теперь вы пытаетесь повернуть меня против родного отца?
Сын Киригана нахмурился, его лицо вытянулось. Он выпил из отвергнутого кубка сам. Вино покрасило его губы в розовый цвет.
– Что вы! Как уж против них идти. Вам ли не знать, миледи…
Скользкий уж. Мне подумалось, что у моих братьев такой же грустный взгляд, когда они коснутся выпивки. Кровь и власть – вот и все, что волнует слабых мужчин. Проливают кровь ради большей власти и владеют лишь для того, чтобы лить кровь. Порочный круг.
Я плавно поднялась и расправила складки на ткани.
– Нет ничего, что могло бы отвернуть меня от семьи, Райли. Я вернусь. И лучше бы вам подготовить эти бумаги.
Сын Киригана дернул плечами и беззлобно произнес:
– Буду ждать вашего возвращения, миледи Коул.
Он отвернулся к окну, и я не стала тратить ни минуты на эту бестолковщину. Когда дверь легко открылась после моего касания, сын Киригана добавил чуть тише.
– «Арифлия и Коул». Не более, чем слова.
И двери закрыли.
В полдень прошел гадливый косой дождь. Мы ждали, собравшись в ночлежке. Делали вид, что ничего не ждем. Медяк так и не просушил свои башмаки, и потому, когда переминался с ноги на ногу, отвратительно чавкал подошвами. Злиться на сраную погоду – без толку, потому я одаривал Медяка таким взглядом, что тот забывал спрашивать, долго ли нам осталось ждать. Кабы я сам знал.
Напротив, через две стены и одну просторную улицу вальяжно постаивал бордель. «Милая грешница», как его тут прозвали.
– Эй, Мол, – шикнул Два Зуба.
Я высунулся за ставни, и крупная капля разбилась об голову. Улица уже не полнилась зеваками, но на ней все еще оставалась лишняя троица. Халим не говорил, что их будет так много. Халим вообще зазнался, и о делах все больше молчал. Я поднял руку: еще не время.
– Долго он там будет возиться? – ковырялся в зубе Конюх. Вот уж кому больше всех не терпелось вернуться к женушке.
Это не имело ни малейшего значения. Вот полуседой гвардеец с подпевалами, тершийся у поворота к «Грешнице», – другая песенка. Поговаривали, что его часто видели при графине, а я в толк никак не возьму, для чего брать такого старика в охрану. Ну да и хер бы с ними.
– Эй, Мол, – доставал меня Два Зуба.
И с ним бы тоже. Никакого терпения в наши времена. Я показал ему жест, оттопырив все пальцы на левой, – как бы еще разглядел, чего надо. Побегут ведь все вчетвером, дай им волю…
В приоткрытых ставнях «Грешницы» замерцал огонек свечи. Дрогнул, поугас и снова зарыжел.
– Вон же сигнал, Мол…
Я высунулся, прикрыв затылок ладонью. Гвардеец-старик с подмогой растворился в темноте, точно по льду ходил после капели. Странное дело, как все так совпало. Я сглотнул ком, застрявший в горле, переждал и снова высунулся в переулок: ни души. Спят ремесленники, вольные пьют под крышами, и только нам приходится марать руки в полутьме.
Огонек засиял ярче. Пора. Пальцы сжались в кулак, и Два Зуба подскочил к окну и свесился, достав ногами до козырька. Его кожанка скрипнула, когда тот согнулся, коснувшись ногами земли.
– Потолковать. Не забывайте, – шепнул я, да только не все услышали.
Пока я спускался, Два Зуба уже пересек улицу и притерся у дверей «Милой Грешницы», точно вор. Медяк с Конюхом дышали ему в спину, а Ругга оглядывался на меня. Не стоило брать его с нами: зелен еще, юн. Лучшие мыслишки приходят опосля. Уж на одного-то повесу, нюхнувшего искрицы, хватило бы и четверых. С лихвой бы хватило.
Старшая у борделя не поменялась. Мадам Попурри, размалеванная, точно одна из девок, коротко обвела нас взглядом.
– Сладкой ночи, господа, – на господ мы, признаться, никогда не походили, – чем могу…
– Мы к Эвелине, – подмигнул я. – Как оговорено.
Еще мгновение мадам осматривала нас, затем чуть качнула головой и натянуто улыбнулась.
– На втором этаже, по правую руку от выхода. Там будет зал с большими дверями и птицей над входом. Ни с чем не спутаете.
– Какой птицей, Мол?
Я ткнул Два Зуба локтем и повел всех к лестнице. Бордель натопили на славу: самому хотелось раздеться. Ругга нервно сглотнул, увидев шлюху в одной рубахе и рыбацких сапогах. Та подмигнула ему.
– Только не испачкайте ковры, – крикнула мадам в наши спины.
Я не стал спрашивать, для чего в борделях стелют ковры: все они обрызганы и перепачканы ясно чем.
Пробираясь к лестницам, я слышал девок, вопящих, точно раненые. Мужчины делали свое дело тихо. Только за широким пологом звучала пьяная исповедь:
– Увидал ее и обмер. Веришь? – женский наигранный смех. – Обмер, клянусь!
Ругга неосторожно загромыхал сапогами по ступеням.
– Потише, дурень, – гаркнул Два Зуба, что никому не помогло.
