Отдай каждому из них хотя бы горстку монет, к утру они снова выстроятся здесь, еще более замерзшие и голодные, чем вчера. Жалость – точно яд, портит всех: и того, кто подает, и того, кто принимает.
Мы вышли через двор, не привлекая внимания. До ночлежки старухи Льен нам предстояло пройти не более пяти сотен шагов.
Город готовился к зиме: лица горожан становились угрюмее, и все реже я видела человеческую кожу. Люди превращались в шумные, дурно пахнущие мешки. На улицах снашивали нестираные стеганки, изъеденные молью плащи, в редких случаях – высокие сапоги, истрепавшиеся в голени и на носках. А что могло быть хуже, чем перештопанные рубахи из колючей шерсти? Только проклятые платья.
Я шла и осторожно прятала голову в плечи, стараясь, чтобы колкая шерсть воротника не касалась лица.
– Что, Густав? – коротко спросила я, когда мы свернули на улицу Податей.
Джереми потупил взгляд.
– Знаю не больше вашего, миледи.
Возле ночлежки Льен, как всегда, веселились дети. Сироты и отпрыски бедняков – все прочие сторонились этого небольшого поворота с удобными лавочками и покосившимся забором. И сторонились не зря.
Я посмотрела на второй этаж: там, под самым чердаком, поблескивал небольшой огонек лампады. Старуха любила вышивать даже по вечерам. Солнце как раз начало прятаться за крыши домов, разделенное надвое первой башней Восходов.
– Миледи, – позвал меня Джереми и толкнул дверь ночлежки.
Дети притихли и попрятались. Тут же, в коридоре, объявился сторож, оглядел нас и склонил голову.
– Старуха у себя? – зачем-то уточнил мой пес, выгибая грудь колесом, хоть ему и мешал доспех.
– Д-да, господа, вот толечко недавно поднималася…
Скрип дурной лестницы всегда выводил меня из себя. Сколько бы золота ни было, какой бы властью ты ни обладал, а все равно – шерсть платья колет через двойной подклад, передвигаться по городу все еще безопаснее по грязи, не привлекая внимания скакунами и каретой, а лестницы отвратительно скрипят во всех домах, кроме твоего.
– Кхм-кхм… – Джереми прочистил горло и постучал в самую прочную и новую дверь из всех. – Миледи прибыла!
От касания створка начала раскрываться в комнату.
«Добро пожаловать!» – обычно встречал нас приторный старушечий голос, и следом приходилось отказываться от вина и сладкого.
Но дверь распахнулась, ударилась о пыльный гобелен на стене, и не было никакого сладкого, выпивки, приветствий.
– Святые мученики… – выдохнул Джереми, раскинул руки, и я не сразу увидела, от чего он меня закрывал.
Старуха Льен прилегла в своей спальне, не добравшись до кровати с балдахином. Ночная ее сорочка окрасилась темными пятнами – угольные чернила, багряная кровь. Они же пропитали лист с донесением, на котором не осталось ни одной буквы – сплошная клякса размером с сам листок. Чуть дальше, у прикроватного сундука, рассыпались финики и узелок сушеной хурмы – та приманка, которой Льен собирала беспризорных детей, чтобы приручить, а затем приставить к полезному делу.
– Похоже, нашла, – задумчиво сказал Вуд, что-то гоняя под губой языком.
«Еще одна смерть. И почему в Воснии все всегда кончается кровью?»
Первым я пустила пса. Перешагнув порог, Джереми снова заслонил меня своим телом. Он достал оружие и только всем мешался, встав у прохода, как сонный мерин, и вглядывался в темные углы. Затем, убедившись, что в комнате нет никого, кроме покойной старухи, подошел к окну. Не иначе как помочь убийце – будь тот недалеко, на соседней крыше, – сделать два дела в один день.
Вуд вздохнул: кровь пролилась без него.
Я приподняла подол и шагнула в центр небольшой комнаты, стараясь не вступить в грязь. Огромная кровать, на которую Льен спустила целое состояние, занимала собой половину всего пространства. Джереми вдруг хлопнул себя по лбу, извинился и тут же заглянул под ложе, подняв клуб пыли, толкнув тело и размазав следы крови по полу.
– Никого! Но мы найдем этого ублюдка, миледи! – разогнулся он, зацепив наплечником балдахин. – Ох…
Я жестом приказала ему уняться и сесть на постель. Сама осторожно подошла к листку, на котором не осталось ни одного белого пятнышка, коснулась его носком сапога. Ничего здесь уже не спасти.
– Осмотри, – я кивнула Вуду, который бездельничал и что-то жевал.
Старуха Льен была еще теплой – кровь не успела застыть, блестела, напоминая крашеный алый атлас на развалах кочевников.
Я еще раз осмотрела комнату и покачала головой. Представить себе Густава в этой тесноте едва удавалось. Джереми не пытался никого убивать, но уже чуть не перевернул всю мебель.
– Ударили в горло один раз. Спереди. – Вуд пару раз чавкнул и не изменился в лице, когда перевернул тело старой знакомой.
Я вскинула бровь:
– Полагаешь, старуха повернулась к убийце, не успев позвать на помощь? Или, может, не ожидала удара?
– Ее убили здесь, – Вуд пожал плечами и дернул головой в сторону двери. На пороге не осталось брызг или следов. – Без драки.
На пятерне Льен осталось много крови, хоть та и была повернута ладонью к потолку, когда мы ее нашли. Джереми тоже это заметил:
– Зажимала горло, сталбыть? – голос его дрогнул. – Умерла тихо, одна, истекши кровью…
