Что-то снова зазвенело. Графин? Железо? К моему лицу поднесли кружку.
– Выпейте. Все-все.
О запахе пойла я мог лишь догадываться, но вкус точно был мерзейшим. Возможно, таким пойлом угощали куртизанки, чтобы обчистить карманы до дна. От первых глотков голова закружилась еще больше.
– До дна, вот так. Ага, – издевался лекарь.
Я не морщился лишь по одной причине – от каждого движения становилось больнее.
– Обождем, торопиться тут не надо. – Лекарь все продолжал что-то говорить. Я не слушал.
«Все кончено», – думал я, разглядывая потолок. Жанетта Малор не станет иметь никаких дел с уродом. Сколько шрамов останется? Буду ли я теперь как оторва Руш? Даже перед смертью Вард отнял у меня последнее – остатки хоть какой-то красоты…
– Кусайте, – мне протянули деревяшку, обмотанную в обрывок застиранной ткани.
– О, дьявол… – только и успел прогнусавить я. На вкус тряпка была даже хуже пойла.
«Казалось, только дела мои пошли на лад – и все снова загублено, потеряно».
– Придержите-ка… вот тут. Так надо! Не плачьте, господин. Станет как было. Как новенький будете!
А потом теплые руки легли мне на лицо, пальцы обхватили нос, что-то хрустнуло и все остальное стало совершенно не важно.
Ветеран, хирург, могильщик.
Удивительно, сколь многое может уместиться в одном человеке. Гант, отслуживший три года под флагом второго Восхода, пресытился капральским плащом и взялся за лопату. Должно быть, и мертвецы вконец утомили его. Так, по словам Джереми, Гант взялся за врачевание.
Если кому и понадобился бы в Волоке человек, в равной степени разбиравшийся в том, как убивать, как лечить и что делать с телами, следовало искать Ганта.
Так я и оказалась здесь, в холодном подвале с запахом жженых трав и дешевого масла.
– Миледи…
Судя по осанке и цвету кожи, Ганту бы самому не помешало поврачеваться.
Он запустил меня в отдельную комнату. По пути оглянулся по сторонам так, словно боялся, что нас услышат. Затем поманил меня к углу, в котором явно когда-то держали ведро с потрохами. И уже там так долго мялся и бледнел, словно трусил, что и я его услышу.
– Видите ли, миледи. Так выходит, что госпожа Льен ударила саму себя.
Побелевшая старуха лежала на невысоком столе, прикрытая тонкой простыней. Ее мнение было бы бесценно, прозвучи оно сейчас в подвале. Полагаю, она бы рассмеялась над такой дерзостью. Но старуха уже день как была мертвее некуда.
– Собственным же стилетом, – покивал сам себе Гант, ничего не стесняясь. Впрочем, разве стеснение ведомо могильщикам? Ветеранам, врачевателям…
В гулком помещении мой смех прозвучал как хриплый лай.
– Я платила за то, чтобы мне нашли убийцу. – Я хотела присесть, но поморщилась – все поверхности были заняты грязными инструментами или покойниками.
Гант приосанился, его тусклые, глубоко запавшие глаза смотрели с вызовом.
– И я поклялся, что не скажу ни слова лжи!
Я отвернулась в поисках стульев. Запачканное лицо могильщика тут же вновь возникло передо мной:
– …что расскажу вам все, что ведомо мне самому! – упорствовал он. Он подбежал к старухе и сдернул простыню с подбородка, опустил ниже, оголив черный прокол на шее. – Глядите!
Быть может, я не была хороша в колотых ранах, убийствах и прочих увечьях, но кое в чем я разбиралась отменно. Когда мне лгали.
– Слабый укол, – Гант вытащил стилет и приложил его к окоченевшему горлу. – Не зашел и на треть клинка!
Я бросила короткий взгляд на старуху и поморщилась. Потолки в подвалах куда милее того, что обычно прячут могильщики под простынями. По старым балкам ползла жирная муха. Ползла прямо в паутину.
– А вот… – голос Ганта переместился правее. Я опустила взгляд: хирург уже оголил дородного воснийца, почти примерзшего к столу. – Горшечник с Малой улицы, повздорил с кожевниками, у них давняя вражда, коли вам угодно знать. – Я подошла ближе и сделала вид, что полежавшие мертвецы для меня дело столь же привычное, как и ссуды. Гант, по счастью, ничего не замечал. Его глаза горели: – Это, миледи, удары взрослого мужчины. Если быть точным, принадлежат брату покойного, его на неделе будут вешать до службы, в третьем часу. Хорошо ли видно? Тут, я готов побожиться, били походным ножом с чуть затупленной кромкой…
Откуда-то в руке могильщика появился клинок. Осторожно, словно он кормил дикого медведя с ложки, Гант опустил щербатый нож в разверстую рану. Таких ран на подмерзшем теле можно было насчитать целую дюжину.
– Заметьте, как отличаются удары, нанесенные спереди, лицом к лицу! – азарт в глазах могильщика пугал не меньше, чем помутневшая радужка покойного. – Все удары, как видите, примерно одной глубины. – Нож повторил свое преступление, трижды погрузившись в черные полости. На четвертый – не дошел до рукояти. – Только не здесь, миледи: косточка.
Сине-серая кожа с желтыми пятнами, местами будто прожженная углем. В голове плескался туман. Выныривая из него, я еле ухватывала слова Ганта.
– Бакалейщик Бенут, – простыня оголила затвердевшее тело, – заколот у церкви милосерднейшей из матерей…
Я прикрыла нос ладонью.
– Два удара в селезенку и один – в печень, если быть точным.
