Джереми резко отдернул руку, когда я взглянула на него: он топтался возле смятой постели и приподнимал оставленное одеяло. Из-за шлема я не видела, что именно отражалось на лице пса.
– Остальные, э-э, я взял на себя смелость перебрать бумаги, спросить тут и там, как вы желали знать… Я бы не стал утверждать, то есть полагаться на достоверность, если вы понимаете, миледи…
– Трудно поверить в то, что не увидел собственными глазами, – кивнула я, прервав ненужные объяснения.
Хорун закивал следом, точно шут.
– Надеюсь, тебе понравилось быть моим наместником, – я покосилась на раскиданные вещи у изголовья кровати, Джереми сделал шаг в сторону. – И ты знаешь, что за хорошую работу я награждаю, как никто другой.
Хорун снова кивнул и потянулся, чтобы почесать некогда обожженную шею, но вовремя остановился.
Вуд стоял, прислонившись к проему. Живой памятник моей щедрости. Будь ты горцем, самым низким безродным псом, выполнишь поручение – и награда не заставит себя ждать.
– И надеюсь, что ты тщательно отобрал эти имена, Хорун. Не хотелось бы два раза злиться на одного человека.
Перевернув стопку листов, я взялась за последнюю страницу. Сверилась. Дюжина имен повторялась в двух списках: полном и укороченном, но с некоторыми изменениями. Хорун тут же приблизился и заговорил:
– Вы, верно, уже подметили, что три имени я не перенес в ваш список, миледи.
Некий Ормунд-ремесленник, старик-ветеран Гулд, Розалинда…
– Женщина? – я вскинула бровь. За деньгами чаще присылали мужей, братьев, сыновей. Разумная осторожность, если с тобой не ходит охрана.
Хорун прочистил горло.
– Да, миледи. – Возможно, от постоянной тревоги, голос его сделался тише. – Мертва. Как и те двое, уверяю вас, э-э, не вошли в короткий список по той же причине…
– Вот как. Личный визит к священникам, родне усопшего?
– Нет, что вы! Упаси всеблагая Мать! Сведения мы собираем каждый божий день, от могильщиков, цирюльников, настоятелей… По всем именам, что имеются. Хорошо ведь знать, с кем имеешь дело, когда даешь заем? Да уж кому я это рассказываю, – он хохотнул и не мог найти место рукам.
Я посмотрела на кипу бумаг. Под ребром закололо.
– И сколько из них мертвы?..
Клерк сложил руки на животе, поглаживая ладони большими пальцами.
– Больше пропавших, миледи. И…
Я задержала дыхание, стараясь ничего не упустить. Хорун занервничал еще больше.
– …и тех, кто ничем не примечателен.
Хриплый голос Ганта опередил меня:
– Ими и стоит заняться в первый черед. Верно, миледи?
Все подскочили. Никто не услышал, как хлопнула входная дверь.
– Я сказала тебе приглядывать за улицей!
Гант не выглядел виноватым.
– Там никого, миледи. А если уж кто и был, он убрался прочь, когда вы оставили меня снаружи.
Хорун не интересовался улицами, слежкой и Гантом:
– Если позволите, э-э, большая часть запрошенных сумм с той самой печатью – мелочи, но я все учитывал, как вы и сказали…
Я подошла к забрызганному капелью окну, взглянула на темнеющие улицы Оксола. Шпили резиденции все так же смотрели в небо. Пустой резиденции, где мой отец падал на колени перед клерками, ожидая помощи короля, герцога и всех его бестолковых отпрысков…
Не дождался.
– Пойдет, – сказала я, прикрыв ставень.
Не хотелось бы звучать, точно отчаянная крестьянка или попрошайка у храма. Но именно в такой тупик мы и зашли, следуя за Густавом.
– Тогда, миледи, только прикажите…
Я вернулась к столику, не вступая в грязные следы, оставляя новые.
– Гант – наш главный умелец в вопросах смерти, не так ли? Мы начнем с мертвецов из малого списка.
– С мертвецов?..
Я позволила себе улыбнуться.
– Хочу убедиться, что мы не застанем их в добром здравии.
Стопка имен заполнила бы собой хорошенький ящик в кабинетном столе.
– А потом, – вздохнула я, – если управимся до осени, займемся живыми.
Когда молод, все кажется простым. Есть лишь подлецы и святые; твое мнение и чужой вздор; красотки и страхолюдины; есть близкие, а есть чужаки, которым не грех располосовать горло: за золото, сущую мелочь, обидное словцо… И выбора всего два, а чаще и того нету. Босяцкая, лихая молодость – все тебе по плечу, так как дальше своего плеча ни хера и не видишь.
Из острога я отправился на дело, полагая одно: либо я приживусь у Веледаги, либо сведу свою матушку в могилу.
Вы, верно, думаете: чтобы решиться на кражу достаточно простой нужды, с убийством же – дело иное. Не всякий решится на такой грешок, пусть его и прижмут в подворотне с ножом у брюха. Но скажу я вам, что для убийства хватает и самой малости. Не видеть перед собой человека, пока готовишь удар.
А уж людей в моем мире было всего ничего: матушка, назойливый Корж, да я сам. От друзей жди беды, а всяк смотритель в точности, что наш Сульп. Вы-то уж припоминаете, каким ублюдком он был.
