– Он один меня поддержал, – просто сказала Луиза. – Как-то вечером я поделилась с герцогом своими тревогами, и он обещал, что избавит меня от неприятностей. Я сказала, что месье де Вир ни в чем не виноват, наверняка он даже не знает, что за игру затеял этот подлый Айрдейл. Думаю, шевалье задолжал Айрдейлу так же, как и я.
– Герцог преследует лишь собственные интересы, – заметила Кэт. – Бекингем не помогает людям по доброте, он использует их. Если герцогу удастся раздобыть ваши письма и они будут представлять для него ценность, неужели вы думаете, что он отдаст их вам?
Луиза жалобно прохныкала:
– Мне нужно встретиться с шевалье. Ах, если бы я только могла с ним поговорить, он бы все понял, и вместе мы наверняка нашли бы выход из положения! – Ее щеки раскраснелись, будто она перебрала вина. – Мне кажется, что… понимаете… он меня любит.
Странно же он проявляет свои чувства, подумала Кэт.
– Значит, вы отдали кошелек шевалье.
– Да. В Дьеппе. В знак… дружеского расположения. Но как кошелек попал к Айрдейлу? Этот негодяй его украл?
– Возможно.
Или шевалье отдал ему кошелек в счет уплаты долга. За вещицу столь тонкой работы можно выручить несколько шиллингов.
– Скажите, а покойник… – шепотом начала Луиза. – Неужели мужчина без лица – это…
– Это может быть как шевалье, так и Айрдейл, – прямо ответила Кэт; Луиза тихонько вскрикнула, но тут же замолчала. – Единственный, кому точно известна личность жертвы, – убийца, – продолжила Кэт. – Мы не можем найти ни шевалье, ни Айрдейла, а чтобы узнать, кто из них убит, а кто жив, нужно напасть на след хотя бы одного.
Раздался стук в дверь. В комнату заглянул улыбающийся хозяин таверны:
– Обед готов, дамы. Прикажете подавать?
– Но ведь нужно что-то делать, – тихо, но твердо произнес женский голос. – Нельзя его просто бросить.
Еще один сон. Я уже сбился со счета, сколько раз я просыпался и засыпал снова. Голова болела, во рту пересохло. Кто-то пытался вонзить мне в голову копье, надавливая все сильнее и сильнее, так что наконечник постепенно ввинчивался в мозг.
– Вдруг он умрет?
Никто не ответил. Голос стих. Видно, сон рассеивался. В нос мне ударил кислый запах. Я принюхался. Похоже, рядом кого-то вырвало.
Усилием воли я поднял веки, и боль усилилась. В ярде или двух от того места, где я лежал, маячил освещенный прямоугольник. Постепенно я сообразил, что передо мной маленькое окошко, а через щели в закрытых ставнях просачивается свет и рисует на полу бессмысленные узоры, неприятно бьющие по глазам. Когда мои глаза привыкли к полумраку, я разглядел на выложенном каменными плитами полу пустую бутылку из-под вина, а рядом с ней валялось что-то, похожее на сырную корку. Может, я выпил вино вчера вечером и отключился?
Что-то шевельнулось в памяти, но затем снова заснуло.
Я подвел итоги. Кожей головы я чувствую сквозняк, а значит, парик и шляпа пропали. В этот момент моя память снова бесполезно дернулась. Внутри у меня все болело. Но были и весьма болезненные места снаружи: одно над левым ухом, другое в задней части головы.
Мой взгляд снова сосредоточился на бутылке вина, лежащей на полу рядом с сырной коркой. Я недоумевал, почему оба эти предмета кажутся мне знакомыми. Я уже почти нашел ответ, как вдруг его вытеснило другое, гораздо более яркое воспоминание, и меня накрыло волной стыда и гнева.
Эти слова звучали у меня в ушах, а перед мысленным взором так и стояли красное, перекошенное лицо Хадграфта и жалкая фигура его дочери, съежившейся у стены. Я вспомнил выражение лица Грейс, когда она на меня посмотрела, и меня вновь передернуло.
Тут я вспомнил все: торговое судно Хадграфта пошло ко дну, а вместе с ним и все его надежды. Даже мое влечение к Грейс исчезло, осталась лишь жалость, словно осадок на дне винной бутылки. Неужели моя любовь к этой девушке была столь поверхностной? Что скажет Кэт, когда узнает, что я вел себя как последний глупец?
Я вспомнил, как бесцельно шатался по улицам, делая передышки лишь для того, чтобы выпить. Почему-то в голове крутились мысли о Пейшенс Нун, служанке в доме, где снимал комнаты Айрдейл, но, как я ни старался, никак не мог понять, с чего вдруг.
А дальше – пустота, черная стена, за которую мне совсем не хотелось проникать. Однако я и сам не заметил, как погрузился в эту зияющую бездну, и вот теперь пребывал в сумеречном состоянии между сном и бодрствованием. Мысли вяло текли по засушливым равнинам незнакомого мне мира, исполненного боли.
И в конце концов я перестал за ними следить.
Когда я снова пришел в себя, свет в комнате выглядел по-другому. Теперь сквозь щели в ставнях внутрь проникали золотистые лучи солнца и чертили на полу сияющие узоры. Один из них подсвечивал бутылку вина, отчего казалось, будто внутри искрится зеленое пламя.
Голова по-прежнему мучительно болела, и все же мне чуть-чуть полегчало. Правда, во рту было суше, чем в Аравийской пустыне.
