Он посмотрел, как девушка аккуратными глотками пьет горячий напиток, и, видимо убедившись, что все в порядке, убрал револьвер в поясную кобуру, потом скинул теплый бедуинский плащ с капюшоном и бережно свернул его. На нем оказались традиционные штаны и рубаха из тонкой шерсти, а также крепкие ботинки из некогда желтой кожи.
– Мы сейчас вытащим труп наружу. – Воин джихада достал из необъятного рюкзака складную туристическую лопату. – Выкопаем яму, засыпать не будем. Это пустыня сделает. На все воля Аллаха!
Братья Номмо умерили ярость, штормовой ветер стих. В свете сильного электрического фонаря хаотичная песчаная взвесь казалась густым желтым туманом. Настолько густым, что, когда они оттащили тела убитых, завернув в плащи, всего на пару метров от палатки, бедуинское жилище исчезло из виду, словно придорожный оборотень гули его проглотил. Голову дядюшки Ориона, похожую на большой ком светлой грязи с черными пятнами, Омар Хомахи принес отдельно.
– Я сама напросилась на это задание, – призналась она.
– Это тебе так кажется, Медина.
– Почему?
Усердно трудившийся Хомахи не ответил. Почва в районе дельты реки Нигер тяжелая: смесь глины, гальки и песка, – и копать трудно, но моджахед рыл усердно, хотя не имел к мертвецам отношения. Она направляла луч света на место, где отныне убийце и жертве предстояло лежать вместе. Тишина, монотонно прерываемая звоном лопаты о каменистую почву, казалась кладбищенской, под стать настроению. И может, даже не только ее, но и настроению Хомахи.
– Из-за чего парень отрезал старику голову? – вдруг спросил он, не прерывая работы.
– Шперрунг, – сказала она, – шперрунг мыслей.
Запыхавшийся Хомахи попытался воткнуть лопату в землю, но она не втыкалась, и тогда он присел на корточки, а лопату аккуратно положил рядом на землю.
– Что это значит?
– Он был поехавшим психом. И всухую проигрывал дядюшке Ориону в нарды. Произошла внезапная закупорка, понимаете? Блокировка мыслей…
Хомахи помолчал и, видимо осмыслив услышанное, сказал:
– О Аллах, их глотки и языки мы отдаем тебе на суд. И прибегнем к тебе, удаляясь от их зла!
Она вовсе не пыталась похвастаться начитанностью перед террористом. Подсознание само вытолкнуло в «буфер обмена» слово «шперрунг», запомнившееся на факультативном курсе по психиатрии для следователей госбезопасности. Сейчас ее мозг, чтобы не свихнуться, пытался упорядочить все сведения о случившейся кошмарной ситуации, разложить по полочкам. На ее родине, в Йемене, судья, основываясь на мусульманском уголовном праве, обвинил бы ее в убийстве человека, поскольку она нарушила принцип равного воздаяния, точнее равноценного ответа: Орел собирался ее всего лишь изнасиловать, а она его убила. С другой стороны, птенчик, пытаясь вступить в сексуальные отношения против ее воли, был готов сорвать совместную боевую операцию и нанести вред всему повстанческому движению туарегов. Таким образом, он сам совершил тяжелейшее преступление, а за это по классификации мусульманской правовой системы полагается смерть. И никак иначе. То есть ее могли бы и оправдать.
– Я искала вас, – сказала девушка.
– Мне человек двадцать об этом передали, – заметил моджахед тихо, но язвительно. – И напрасно искала.
– Есть важные вопросы.
– Какие?
– Вы работали на ливийского лидера Муаммара Каддафи?
– А еще какие вопросы?
– Моя мама тоже работала у него. Вы были с ней знакомы?
– Всё? Это все твои вопросы?
– Почему ей пришлось бежать из Африки на другой континент? Почему ее впоследствии убили?
Хомахи выпрямился, ему удалось воткнуть лопату в землю. Она направила свет электрического фонаря вниз, под ноги. Голова командира террористов, замотанная черной тагельмустой, появлялась и исчезала в тумане, словно он стал духом пустыни Сахара.
– Как-то раз я листал одну только что законченную рукопись, Медина. Ее автором был сам Каддафи. Она называлась «Деревня, деревня, Земля, Земля и самоубийство космонавта». Это была самая странная писанина, которую я пытался прочитать… – Хомахи продолжил, но в его голосе уже не было мурлыканья Антонио Бандераса. – Тут кладбище, а не место для воспоминаний. Иди спать. И перед сном почисти наручники от крови. Они скоро нам понадобятся.
– Посмотри в окно, Бакст. Сраный утренний туман. Желто-красный, как тогда в Могадишо.
Анри пил чай с верблюжьим молоком из большой кружки, прислонившись к косяку раскрытой настежь двери номера телеоператора.
– Консьерж стоял у входа в отель в двух шагах от меня, а я его не увидел. Оба испугались.
– Воды… – прохрипел корсиканец, с трудом помещавшийся на узкой кровати. В данный момент он выбирался из раскаленной пустыни, с трудом волоча ноги, а питьевая вода во фляжке закончилась еще накануне.
– Выглядишь хреново, Бакст. – Репортер не обращал внимания на стоны товарища. – Разбудил меня водитель, говорит, нельзя на съемки. Заблудимся даже в городе. И я уволил его вслед за догонами.
– Начальник, дай гребаной воды… – еле шевеля языком, повторил Бакст.
