– Хотите сказать, что вот эта, вышедшая в 1988 году, Вам ближе других, даже тех, что в твердых обложках?
– Ближе всего, наверное, всегда последняя книга. У меня скоро должен выйти однотомник, что-то вроде избранного, в одном крупном издательстве. Я даже боюсь пока называть, в каком, не сглазить бы. Видимо, эта книга и будет ближе всего.
– Недавно появился Ваш сборник «Перемены» (издательство «Дом-музей Марины Цветаевой»). Тоже очень просто и строго, как и все ваши книги оформленный…
– Этот сборник увидел свет за мой собственный счет.
– Неужели сегодня известному поэту приходится платить деньги, чтобы напечатать книгу, такие вот строки: «Жизнь безобразнее стихов, / Грехи прекрасней добродетели, / Низы опаснее верхов, / Несчастней киллеров свидетели. / Всего огромнее – чуть-чуть, / Всего свободнее в империи… / Особый у России путь / И полное в него неверие».
– Понимаете, я вот собрал написанное в последние годы и увидел: книга – получилась, а кто издаст ее – непонятно. И просить никого не хотел. Все стихи, включенные в сборник, были уже напечатаны в журналах, и я для себя решил: закончен определенный период, пора издавать.
– Нескромный вопрос, а большие пришлось выложить деньги, чтобы напечатать книгу «Перемены»?
– 11 тысяч 600 рублей. Тираж – 1000 экземпляров.
– А распространение издатели взяли на себя?
– Что вы, Ира, я эту книжку дарю, она не для продажи.
Владимир Николаевич открыл сборник, написал несколько слов и протянул мне:
– Вот, держите, у меня уже совсем мало осталось… Но знаете, я думаю, что любителей поэзии во все времена примерно одинаковое количество. Даже в пушкинское время их было столько же.
– А как же переполненный зал Политехнического, как другие огромные залы?
– Просто поэзия занимала тогда не свое место. Да и сейчас издательства стали печатать поэтов пятитысячными тиражами. С одной стороны, я этому радуюсь. А с другой – есть страх: не возвратится ли то время, когда поэзия занимала место публицистики? Потому что она умеет говорить эзоповым языком, который не столь легко доступен прозе и публицистике.
– То есть тиражи поэтических книг не заслуживают увеличения?
– Я просто считаю, что если поэтические сборники издавать без всяких излишеств и делать их недорогими, то и раскупались бы они лучше.
– Но ведь самая большая мечта поэта – напечататься в твердой обложке, на хорошей бумаге, с красивым оформлением… Неужели для вас оформление вообще не играет роли?
– Не уверен, что оформление поэтического сборника способствует лучшему его распространению. Я ведь воспитан на самиздате и тамиздате…
– А можно ли сегодня поэту жить литературным трудом?
– Поэту никогда невозможно было этим трудом жить. Раньше мы жили в основном переводами с «узбекского на сберкнижку». А сегодня переводы вообще, похоже, никому не нужны. Да и за поэтические книги если кто-то и платит, то очень-очень мало.
– Вы как-то вспомнили, что Маяковский, если ему в бухгалтериях не платили гонорара, палкой разбивал окна.
– Но там же я написал, что «напор и лозунги были всего лишь щитом и забралом», а сохранилось только «печальное, поэтически не защищенное».
– Встречаясь сегодня с издателями, Вы ощущаете какую-то перемену в сравнении с тем, что было раньше?
– Я, как правило, не хожу в издательства и к издателям. Только если они меня приглашают сами. Вот мне недавно позвонили и предложили издать книгу. Я собрал ее и отнес. Мне объявили: «Обязательно нужны фотографии – чем больше, тем лучше». А кроме фотографий – все положительные рецензии на мои стихи: от Ахматовой, Чуковского до самых последних. Издателям нужно, чтобы книга хорошо продавалась, а потому эти рецензии они включат, как иллюстративный материал.
– Но, Владимир Николаевич, это не самый ведь худший «иллюстративный материал». Например, сегодня «хорошо пойдет» на обложке «рекомендация», которой Вас одарила Ахматова: «яркий и гибкий стих, талант точной и выразительной обрисовки современных характеров», «настойчивые и плодотворные поиски путей поэтического освоения современной разговорной речи…»
Своя интонация и свой путь в поэзии – явления совсем не такие уж частые.
– Ахматова сама долгие годы провела в западне, советские издательства ее не публиковали, скорее всего потому, что стихи ее были слишком провидческие. «Когда погребают эпоху / Надгробный псалом не звучит, / Крапиве, чертополоху / Украсить ее предстоит. / И только могильщики лихо / Работают. Дело не ждет! / И тихо, так, Господи, тихо, / Что слышно, как время идет. / А после она выплывает, / Как труп на весенней реке, / Но матери сын не узнает / И внук отвернется в тоске…»
– Вы согласились на «иллюстрации»?
