«Люди бегут друг от друга, потом убегают от самих себя. Нет во всем том ни на грош ума. Но приходят отцы семейств и собирают, сплачивают вокруг себя людей. На них, на отцах семейств, держится мир…» Это очень много – быть «отцом семейства».
И пусть мои герои порой робки, непрактичны, испытания, выпавшие на их долю, они выдерживают. Потому что живут ощущением своей необходимости этому миру и от сознания этого становятся сильны и свободны. Для меня свобода – это истина, это любовь. Наши взаимоотношения, если они искренни, – свободны.
– Мы говорили о Вашем литературном творчестве. Но наша беседа не будет полной, если мы не коснемся Вашей работы в кинематографе, Вашей второй профессии.
– Я не делю свою работу по профессиям. Просто вот так живу. Был и токарем, и слесарем, и чертежником, и художником-мультипликатором, да кем только не работал! И во всех этих занятиях искал мужское начало, бежал сам от себя, от своего художественного типа (так, кажется, классифицируется один из человеческих типов по Павлову), даже собирался поступать в мореходное училище и Эчмиадзинскую духовную семинарию изучать латынь и грабар (древнеармянский язык. –
С пяти лет я рисовал, в семь – уже создавал фильмы (и порой мне кажется, что делал это лучше, чем сейчас). Они существовали лишь в моем воображении, но это были настоящие картины – я видел жизнь кадрами, в монтажном стыке. Этому невозможно научить, это или есть в тебе, или нет.
– А как все случилось? От кино Вы пошли к литературе, или от литературы – к кино?
– Ни то ни другое. Кино есть в каждом из нас, это – жизнь. И если говорить о кино, значит, говорить о жизни вообще. Кино – это и человеческие отношения, это и быт ХХ века, это еще и игра. Но, позвольте, разве литература – хоть малую толику – тоже не игра?
– А без него – я имею в виду Ваш духовный мир – Вам не обойтись в этой жизни?
– У меня есть два святых. Один – Хачатур Абовян, другой – Леонардо да Винчи. И самое удивительное, я открыл для себя этого художника лишь в сорок лет. Однажды в Эрмитаже стоял перед его картиной, и вдруг что-то снизошло на меня, такое было чувство, будто мастер сейчас, сию минуту подошел и прикоснулся к холсту. А ко мне подошла смотрительница зала, пожилая женщина, и спросила: «Товарищ, чего Вы хотите?»
Я удивился: «Ничего не хочу, стою себе и смотрю». – «А Вы знаете, сколько здесь стоите?.. Два часа!»
Один мой друг говорит: «Не открывай шлагбаум внутренней стыдливости, что ты – надо не надо – распахиваешь душу. Это даже неприятно». А я иначе и жить не могу. По-моему, великая правда таится под спудом внутренней стыдливости. Достоевскому, как никому другому, удалось преодолеть стыдливость, выскрести, выскоблить до дна истину, добраться до сути вещей. Есть ли от этого польза? Не знаю. Может быть, так человеку бывает даже хуже. «Кандид» Вольтера – попытка ответить на этот вопрос. Тем не менее человек жаждет до конца вызнать правду, истинное положение вещей…
К тому же правда и добро взаимосвязаны. Мы слишком часто склоняем слово «добро», и оно пообносилось, утеряло свое первоначальное значение. Речь, разумеется, о слове, о понятии, а не об избытке его в человеке. Как же приблизить девальвированное слово к его изначальному назначению? Вот одна из мук писательства… Именно с этой точки зрения мне очень близок и понятен Гоголь с его широчайшим, неохватным диапазоном творчества, с его великим страданием и состраданием.
Я ничего не стóю без моего окружения и становлюсь сильнее, если рядом находятся такие писатели, как Грант Матевосян. Испытываю большую симпатию к поэту Евгению Евтушенко… Человек может быть счастлив только ощущением присутствия своего современника. Современник – это плазма живого времени. И когда умер Виктор Шкловский, я почувствовал, что для меня ушла какая-то частица России…
Мы ехали по горной дороге в сторону Бюракана, туда, где в селении Ахц (ныне село Дзорал) археологи обнаружили некрополь армянских князей из династии Аршакидов, относящийся к IV веку. Он чудом сохранился – до последнего камешка, – и Агаси Айвазяну, страстному поклоннику армянской архитектуры, не терпелось увидеть наши удивленные и восторженные лица. Он сидел за рулем новенького автомобиля, четверо его шумных пассажиров – юная дочь Агаси Айвазяна, приехавшая повидаться с отцом откуда-то из Средней Азии, моя подруга и тоже журналист Роза Егиазарян, чудесный и к тому времени уже знаменитый композитор Тигран Мансурян и я. Когда проезжали одно из селений, Айвазян вдруг сказал:
