– Что делать, пришлось подчиниться, хотя такой альбомный стиль мне и не близок. Не о такой книге я мечтал. Но, конечно, отсутствие цензуры сегодня перевешивает все существующие недостатки и полиграфии, и книжного распространения. И замечательно, что существует рынок. Но у этого рынка, к сожалению, часто нет вкуса: очень уж востребованы «литературные киркоровы». В другом издательстве – тоже сами издатели – предложили мне договор на книгу, но выставили условие: передать им на пять лет все права. Я пока не соглашаюсь.
– Многие сегодня жалуются, что издатели их надувают. С вами такое случалось?
– Со мной – нет, но вот у моей жены, Ларисы Беспаловой, она переводчик, случилась история любопытная. Она узнала, что издательство, с которым сотрудничала, опять переиздало одну из переведенных ею книг Агаты Кристи. Жена позвонила туда, спросила, почему не был с ней заключен договор? Ей с удовольствием ответили, что книга издана в новом переводе, поскольку на тот, прежний, у них не было прав. Открыв новое издание, она убедилась, что перевод все тот же, лишь слегка переделанный. Знакомый издатель, которому поведали случившуюся историю, рассмеялся: «У меня был тот "переводчик". Он в месяц переводит по два романа. Просто, видимо, загоняет в компьютер готовые чужие переводы, чуть-чуть видоизменяет, переставляет некоторые слова – и готово. Издательству это обходится очень дешево». Одним словом, гонорары переводчикам платят копеечные, а правами на их работу хотят пользоваться неограниченно.
– Для Вас существует такая проблема: вот в том-то или том-то издательстве я никогда не стал бы печататься?
– Думаю, такого четкого выбора нет, он возможен лишь исходя из профессиональной репутации издательства, не политической. В определенных журналах или газетах, я, конечно, печататься не стану. А когда у меня уже издана книга, думаю не о том, как снова что-то и где-то издавать, а как писать. Думать о том, как одновременно и печататься, и писать я не могу. Это, видимо, разные профессии. И учиться этому мне поздно. Другие люди, молодые, наверное, к этому лучше подготовлены. Но я не уверен, что из них многие будут заниматься стихами.
– Почему не уверены?
– Для этого нужна какая-то ущербность. Ведь кого ни возьмешь, кроме разве что Пастернака и Есенина, все были в каком-то смысле ущербны. Ахматова говорила: «Любо мне, городской сумасшедшей / По предсмертным бродить площадям». Прозаики как-то прочнее на ногах стоят. Но потом проходит лет 50–60, и оказывается, что эти «городские сумасшедшие» в таком читательском фаворе, в каком никогда не были даже самые удачливые мастаки.
Широкому читателю за пределами Армении, думаю, он известен не так чтобы очень. Впрочем, как и другой столь же горячо любимый мной армянский писатель Грант Матевосян. И перья у обоих – великолепные, и переводы на русский язык – достойные. Но, возможно, всесоюзная литературная критика была недостаточно внимательна к ним, а может, просто так распорядилось время, жестко проведшее суверенные линии суверенных границ в новом миропорядке…
Айвазян – прозаик, сценарист, режиссер, художник, автор романа «Американский аджабсандал», повестей «Арминус», «Приключения сеньора Мартироса», «Солёный граф», «Треугольник» (и знаменитого одноименного фильма), созвездия удивительно тонких, одухотворенных, исполненных искрящегося юмора рассказов, сценариев, фильмов…
Говорить с Агаси Семеновичем – о его творчестве, героях его книг – было и легко, и сложно. Потому что это всегда значило – говорить о нем самом, потому что многие ответы на предполагаемые вопросы есть и в его книгах, бери любую и цитируй.
Для Агаси Айвазяна, как и для многих его героев, населяющих большой, разноцветный мир его произведений, «скрывать свою сущность – боль, радость, порывы, мысли, страхи – значит скрыть себя, убить себя и взамен создать другого человека. Но это уже видимость, а не человек, иллюзия, маска». И для него, как для художника Григора из рассказа «Вывески Тифлиса», единственным доказательством его существования являлась «необходимость внутренней правды». «Откровенность Григора распространялась по всему Тифлису, он расписал вывески на дверях кабачков, на витринах парикмахерских, над духанами…» и его сущность вся без остатка изливалась в этих надписях… Откровенность писателя распространялась на все его творчество (в жизни, я много раз имела возможность в этом убедиться, он был скромен и сдержан).
– Знаете, Ирина, в детстве для меня существовали одни лишь восклицательные знаки, затем они, как в мультипликации, неожиданно выгнулись и превратились в вопросы… А с годами все это слилось в один огромный вопросительный знак, и я – лишь точка под ним.
Не люблю, когда произносят громкие фразы: мое творчество, я создал… Мне кажется, писать легче, чем жить. И я живу, мучительно пытаясь ответить на тот или иной вопрос.
