Иногда Таська говорила отдельные слова. «Спасибо» – маме, за еду, за какао, за белые бо́чки зефирин. «Держи» – папе, передавая ему вещи разных размеров, иногда – даже когда не просили. «Дима» – Димке, и он не понимал, почему из всего многообразия, которое мог предложить любой из существовавших словарей, она выбрала именно его имя. Но если Таська звала, это было для нее важно, и Димка всегда откликался.
Но однажды ночью все перевернулось. И Димка почувствовал себя Алисой из книжки – ну, если бы та была мальчиком. И опасалась кушать всякую дрянь с бирками, пусть даже очень привлекательными.
Его разбудил холодный ветер – бесцеремонно схватил за волосы и заполз змеем под тонкую прослойку одеяла. Димка отвернулся к стене, накрылся с головой и подтянул колени к груди, не сразу сообразив, что ветер явно кто-то впустил. Быстро нашарив рукой очки, лежавшие на письменном столе у кровати, Димка нацепил их, но лучше не стало. Комната плыла, утекая в образовавшуюся брешь, пока по темным стенам сползали жидкие тени, оранжевые от подъездного фонаря.
Медленно переведя сонный, осоловелый взгляд на окно, Димка увидел Таську. Она в бежевой пижаме с котиком стояла на подоконнике в компании полудохлых маминых цветов и топталась босыми ногами, обнимая безымянного зайца. Лбом Таська прижималась к стеклу и что-то тихо бормотала. В тот момент Димка удивился, как много слов – или буквосочетаний – сыпалось из ее рта сухим песком и опадало к маленьким шевелящимся пальцам.
– Тась, – прохрипел Димка, поняв, что голос, как, впрочем, и все тело, слушается его с огромной неохотой. Прокашлявшись, он еще раз позвал: – Тась! – И добавил: – Ты чего туда забралась?
– Рыбка хочет увидеть заиньку, – ответила Таська, не повернувшись. Будто эта самая рыбка была незваным гостем, которого Таська не слишком хотела впускать, но вежливость обязывала.
– Какая рыбка, Тась?
Приподняв очки, Димка потер глаза. В этом доме и цветы-то не жили, а так – выживали. Рыбку и вовсе пришлось бы спустить в унитаз в первые же дни, притом скорее из жалости. Родители, конечно, думают о том, что Таське нужно прививать умение о ком-то заботиться, за кого-то нести ответственность. Но Димка трактует это иначе: однажды ребенок должен понять бренность белковых оболочек. Впрочем, с чужой смертью Таська наверняка столкнется внезапно, как Димка однажды, и, вопреки маминым ожиданиям, сделает свои выводы, от которых, возможно, расстроится только больше.
Так, с Димкой это случилось еще в дотасечные времена. Когда родители, желая побыть вдвоем и без свидетелей, отправляли его погостить на лето в далекое замкадье, к бабушке по папиной линии. Ее квартира пахла котлетами, «Звездочкой» и тройным одеколоном, к которому, если верить надписи, приложил руку сам шапконосный император, поделившийся именем еще и с тортом. Бабушка была странной: говорила с невидимыми людьми и могла резко замереть посреди комнаты статуей. Но Димку она любила, а главное – помнила.
Однажды Димка проснулся. А бабушка – нет. Он честно ждал до середины дня, даже сам разогрел себе суп, а когда понял – принял единственное верное для ребенка его малых лет решение: долбиться в квартиры соседей и орать. Мама с папой приехали не сразу. А когда приехали, им было не до Димкиного опухшего лица, не до его истерик. И тогда он будто бы выключился. Принял еще одно пугающее своей малопонятностью правило: люди просто умирают.
Таську непривычное пугает, а смерть – так и вовсе может доломать. Поэтому Димка всячески упорядочивает для нее мир. И поэтому же он категорически против кошек, собак, хомячков и рыбок, за которыми к тому же следить будет явно не Таська.
Всмотревшись в густую ночь, которую не слишком старательно разгоняли фонари, Димка не увидел ничего даже отдаленно напоминающего рыбу. Ни единого облачка. Ноги похолодели, а внезапное подозрение прогнало остатки сна. Ведь на третий этаж, наверное, можно забраться – пускай Димка и не пробовал. А там уж представиться маленькой доверчивой девочке кем угодно – хоть рыбой, хоть птицей.
Найдя в проеме между шкафом и стеной палку для штор, о существовании которой благополучно забыли сразу после покупки, Димка прикинул, можно ли ею отбиться от кого-то. Кроме штор. И смело шагнул к Таське, готовясь к чему угодно.
– Слезай. – Димка обхватил Таську за пояс, почувствовав на ее животе плюшевость объемной кошачьей мордочки. О том, почему Таська резко стала такая общительная, он спросит потом. А пока нужно осторожно затворить окно, пока рыбка – или кто там – не сунул в щель то, что помешает его закрыть.
– Не могу, – упрямо ответила Таська, продолжая пялиться сквозь стекло на осыпаемый снегом дворик. Куда почему-то именно сейчас – посреди ночи – так хотелось выйти. – Дима, – окликнула она, и голос как-то изменился, стал более знакомым и опасно задрожал. За ним прятались слезы. – Страшно.