Постояв недолго и не дождавшись ответа, Димка уселся рядом с Таськой и обнял ее. Некоторое время сестра так и лежала неподвижно, а потом лицо ее исказилось, как бывает, когда съешь лимон. Таська куксилась, морщила нос, щурилась на танцующие по стене звезды… и вдруг расплакалась. Маленькие ручки, вырвавшись из одеяльного гнезда, вцепились в Димкину футболку. Таське было страшно. Не из-за рыбы, нет. Ведь ее выели изнутри, как ведерко мороженого, не монстры, а люди, оставив совершенно беззащитной.
Димка с удивлением наблюдал за тем, как проявляется прежняя Таська, испуганная, так и не нашедшая свои разбежавшиеся буквы, но живая. Точнее – оживающая. Кукольное лицо становилось некрасивым – люди в принципе не умеют красиво искренне плакать. Димка примял шапочку Таськиных волос, убрал челку, чтобы открыть грустные приподнявшиеся брови, и улыбнулся. Как же, наверное, Таське было тяжело. Все это время.
– Тась, я тебя не оставлю. – В тот момент Димке казалось важным донести до нее именно это. – И если вдруг захочешь поговорить… – Он потянул себя за одну из мочек, напоминая, что у него есть уши и он умеет грамотно ими распоряжаться. Он говорил тихо, но не из страха разбудить маму и навлечь на себя ее гнев. Он говорил тихо, потому что это была их с Таськой тайна. Которой она почти улыбнулась, растерев по лицу всю вытекшую из глаз воду.
С тех пор прошло достаточно времени, чтобы перестать удивляться. Хотя поначалу напрягало многое. Это несмышленого ребенка до визга радует, когда оживают любимые игрушки, – человек постарше, воспитанный фильмами ужасов, понимает: зашевелившиеся вещи, которые двигаться не должны, лучше выпотрошить с особой жестокостью, пока они не сделали то же самое с тобой. А потом желательно их еще и сжечь.
Димка помнит первого порезанного на лоскуты клоуна. И рыдающую в голос Таську, которая – не без его помощи – внезапно столкнулась с хрупкостью жизни. Правда, Димка думал, ей в этом поможет очередная дальняя родственница, на тело которой детей зачем-то повезут смотреть в пропахший благовониями и давящий образами храм. Но клоун определенно произвел на Таську неизгладимое впечатление. А Димку познакомил с незабываемым чувством стыда, когда он наконец понял, что попросту сломал одну из любимых игрушек сестры. Маму они тогда удивили. Разбуженная воплями, она влетела в комнату в одной ночнушке, включив свет быстрым ударом кулака. И обнаружила на полу Димку с половиной ножниц в одной руке и обезображенным клоуном в другой, а рядом – воющую Таську. Оправдаться было трудно, практически невозможно. Еще сложнее – осмыслить, что совсем недавно эта самая половина ножниц увеличилась до размера хорошего такого меча.
Мир, который Таська понимает интуитивно и который кажется ей логичным, не вписывается ни в какие Димкины рамки. Возможно, сказывается возраст. И полнейшая неопытность в общении с ожившими игрушками. В его детстве все было определенно проще. Димка хотя бы не выискивал среди своих вещей то, что могло его убить.
Поначалу эта новая жизнь захлестнула свежими эмоциями, от которых, как выражается Тоха, сносило крышу. Но когда схлынули солоноватые волны эйфории, вместо нее выброшенными на берег камнями остались лежать вопросы. Например, почему Игра – именно так, по словам сестры, корректнее называть мир-за-стеклом – является на порог не каждый день. К сожалению, подокучать ими Димка, привыкший полагаться на собственные знания, книги и интернет, мог разве что Таське. Но та пожимала маленькими круглыми плечиками и зевала в ладони, будто собираясь чихнуть. «Игре не нравится, когда мне грустно. И она приходит. А если весело, то не приходит. Она странная». Что ж, Димке осталось только подслеповато, как позволяет чертово плохое зрение, поверить.
Ведь в правилах Игры Таська разбирается лучше. Наверное, потому, что не пытается объяснить их логически. Довольно сложно разложить по кирпичикам огромный живой мир, всеми многочисленными конечностями стоящий на безграничном полете воображения. Часть кирпичиков тут же отправится в небо, с десяток превратится в рыб, а один – или даже не один – совершенно точно попробует упасть тебе на голову.
Правил у Игры немного. Первое и основное: здесь возможно все. Красиво спрыгнуть с крыши в тягучем, похожем на патоку времени, превратить палку – и не только палку – в оружие, коснуться облаков и погрузить пальцы в их пушистую холодность.
Второе и менее понятное правило: Игра приходит только к детям. Взрослому сознанию жизненно необходимы удерживающие его рамки.
Третье и наиболее тревожное правило: Игра заканчивается, когда ты проигрываешь. И что стоит за этим «проигрываешь», не знает даже Таська. Но сама мысль о поражении пугает ее до дрожи в маленьких коленках, до слез размером с кулак.
Про себя Димка добавляет четвертое правило: утром Игра останавливается. А последствия остаются. Это тревожит его больше эфемерного проигрыша. Солнце чудом стягивает рассеченную в отчаянной битве кожу, а вот синяки и ссадины не исчезают, лишь прячутся, время от времени напоминая о себе.