И в этот момент что-то большое, черное и блестящее в свете фонарей врезалось в стекло, встряхнув комнату, как старый спичечный коробок с двумя пойманными жуками. Димка дернулся и, вцепившись крепче в Таську, отшатнулся назад. Палка выскользнула из вмиг вспотевших ладоней, а подкосившиеся ноги уронили дрожащее тело – два дрожащих тела – на пол. Таська брыкалась, вырывалась. Не кричала, но настойчиво протягивала немого зайца в сторону окна. Время застыло. А на стекле – как оно вообще выдержало удар? – блестел длинный мокрый след. Такой оставляет влетевшая в школьную доску тряпка.
– Да что у вас тут происходит? – донеслось из соседней комнаты. Коридор залил свет, который почти закрыла собой выросшая на пороге мама.
В наспех наброшенном поверх ночнушки халате и с всклокоченными волосами она куда больше напоминала прежнюю маму с неистощимой батарейкой. Маму, позволяющую себе иногда быть неидеальной. Вот только эта зло сдвинула брови и поджала бледные губы. И все же Димке на мгновение захотелось броситься к ней, обнять. Желание поднялось из глубины одиноким пузыриком и лопнуло, стоило маме открыть рот.
– Нашли, тоже мне, время играться! А это что такое? – Голос мамы подлетел и разбился о потолок, а ее пальцы ударили выключатель, разбудив дремавшую люстру.
Мама заметила колышущуюся на морозном ветру драцену, кивающую ей в такт бегонию и, обойдя так и валяющихся на полу детей, ринулась к подоконнику. При ярком свете люстры, напоминавшей диковинный цветок, Димка видел отражение комнаты, зазеркального себя и Таську, злую зазеркальную маму. И ни следа рыбы. Мокрое пятно исчезло, а на улице клубилась самая банальная ночь с вкраплениями фонарной ржавчины.
– У всех дети как дети… – повторила мама свое заклинание, с таким отвращением проворачивая оконную ручку, будто это была чья-то шея. Тоненькая, явно детская.
Димка понимал, что может открыть рот и исторгнуть на маму поток ненужных оправданий – про рыбу, про Таську на подоконнике, про безымянного зайца, – но он уже знал, к чему это приведет. И молчал, прижимая к себе угомонившуюся и начавшую задремывать в объятиях Таську.
– Утром с вами поговорим. – Мама выдохнула все свое разочарование, щелкнула ночником, отбрасывающим на стены пухлые звезды, погасила свет и ушла, даже не заставив Димку подняться с ковра и сделать все самому.
Комната наполнилась обычностью, в которой за окном не летали огромные склизкие рыбы – если это, конечно, была рыба, в чем Димка сомневался до сих пор, – а Таська не пыталась с ними пообщаться. А может, ему все просто привиделось? Часы показывали три. По стенам плясали оранжевые звезды. В руках ворочалась Таська.
– Стра-ашно, – сказала она, выбравшись из объятий. И побрела в кровать, чтобы соорудить очередное гнездо.
А Димка так и лежал, не до конца понимая, что произошло и насколько это вообще реально. Рядом валялась бесполезная шторная палка, напоминая о неслучившемся сражении. И об абсолютном неумении Димки держать себя в руках.
– А она всегда там? – спросил он и удивился, что в первую очередь поинтересовался именно этим, а не, например, странным поведением Таськи, которая даже сейчас оставила зайца на подоконнике, привалив к горшку драцены.
– Нет, – ответила Таська, намеренно смягчив последнюю «т». Ей нравилось, когда буквы обволакивали, как мягкое одеяло, а не когда впивались в язык острыми иголками. – Рыбка плавает.
И это звучало настолько логично, что Димка растерялся. Конечно же, рыбы плавают. Вот только обычно – не в чужих дворах. И не пытаются ворваться в чью-то квартиру, особенно с целью посмотреть на клетчатого зайца. Или, может, Димка ничего не смыслил в рыбах. Но он старательно выуживал эту тварь из глубин сознания, пытаясь придать ей хоть какую-то знакомую форму, пока она не стала похожей на мешкорота. Он, совершенно точно существующий, умещался в границах понимания ровно до момента, когда Димка в очередной раз задумывался: они на третьем этаже. В утыканном многоэтажками городе. Оплетенные лентами дорог.
– Ты видел? – Таська уже устроилась в углу кровати: из гнезда торчало только ее круглое лицо.
Секунды вымывали и без того размытое воспоминание, детали которого Димка пытался удержать. И сейчас его куда больше интересовало, почему Таська опять начала говорить – и не вымученно, порой не обращая внимания на летящие в нее вопросы, а сама, пригвождая Димку к полу внимательным взглядом.
– Я видел, – наконец признался он, скорее себе, чем Таське, и поднялся, прихватив с пола бесполезную палку, полую внутри и почти невесомую. – Тась?
Ее лицо не выражало ничего. Будто его нарисовал человек, перепутавший глубину с пустотой. Ресницы дрожали, губы сложились в почти идеально ровную линию. Таська напоминала фарфоровую куклу, которой не успели добавить румянца на щеки. От недавней истерики не осталось даже отголоска, а вот у Димки внутри переворачивался потревоженный ужин.