Мне эти тайны – враки, сказки, небыль
И целый тон в размере полутона —
Кричать, бежать, забыть про это мне бы,
Лишь бы не плавить снайпером патронов:
Я выхожу из дома, улыбаюсь,
Я прячу в отворот плаща улыбки.
Я как и вы в своих кругах вращаюсь,
И как и вы считаю за ошибки
Неверные мелодии трамваев.
А голоса, что не подходят к роли,
Я на прикладе метками считаю
И как стрелок не думаю о боли.
Апрели – звери. Это зоопарки,
Кормлю с руки, кривлюсь от их укусов,
Что из того, что держат свои марки —
У них нет сердца, голоса и вкуса.
Но их инстинкт – кровавый зов шакала,
Не ошибался, звал к нелепым сценам…
Меня земля как мусор разбросала,
Арестовали ливни – полисмены.
И двери, стены, потолок и сырость,
Холодный чай (готовится недолго),
Пусть милостыня или просто милость —
Его глотаю. Где-то тянет Волга
Потоки грязи. Где-то есть Саратов,
Он мокрый, жалкий и уже проснулся —
Он потерялся молодым солдатом,
Он на войну ушел и не вернулся.
Я не люблю таинственных прелюдий,
Я напеваю джаз, я знаю ноты,
И музыка горит, и гибнут люди,
И в мертвых петлях тают самолеты.
И корабли подсели – якорь в мели.
Там я тону, но только знаю точно —
Апрели были, но уже сгорели,
Апрели стали письмами без точек.
Вольск, 07.04.01 года
Я – красивый слог других наречий,
Я рассказан детям в дивных сказках,
И когда рыдали воском свечи,
Я мерцал темпéрой19 по левкáсу20.
Я входил в иллюзии так плавно,
Что меня не чувствовали мысли.
Я терзал любовь, болел о главном
И звездой манил в другие выси.
Я – восьмая нота. Муза грома,
Я сезон дождей в осеннем вальсе.
Здесь меня назвали словом «кома»,
Опасались бритвой в тонких пальцах —
И я резал эти предрассудки,
Вскармливал простуды аспирином,
Коротал молитвой свои сутки
И тираном страшным шел по спинам.
Двадцать пятый кадр стал болезнью —
Мне понять бы самое простое:
Между человечеством и Бездной
Есть у вас здесь истинно святое?
Есть ли крылья? Были ли когда-то?
Сможете ль познать свои глубины?
Нет. Томясь в обносках и облатках,
Вы живете лишь наполовину.
Я бы мог взорвать гранит традиций,
Наплевать на взгляды и устои,
Вашу веру в бога в виде фикций
И боязнь за небо голубое.
Я бы перевел вас из наркоза
В лепестки таинственной нирваны,
Но чем извращенней ваши позы,
Тем полнее книги и стаканы.
Сделали. Помазали уродом.
Окрестили Первым. Проклинали.
Видели летающим и модным.
Стригли. Брили. Загримировали.
Знали – на сердцах холодный иней,
Помнили – в губах миллионы версий,
Думали – наверное светло-синий
После химикатов и дисперсий.
Оказался чистым от иллюзий,
Непохожим на летящих с неба
После продолжительных контузий
И огней пронзительной победы.
Оказался прочным как бумага,
Чтоб стерпеть коварство между смехом
В осторожном трепетанье флага,
В оперениях падающих стерхов.
Ключники мастырили затворы,
Палачи готовили удары —
Отравили милые узоры,
Обрекали выжившим и старым.
Проклинали – ждали слов удачных:
«Боже, научи сердца взрываться!»,
Заставляли Страхов Моих Мрачных
Королевам Новым улыбаться.
Сговорились. Вклеили в афиши.
В опытах опасных, аморальных
Я казался загнанною мышью,
Как звучало это ни банально.
Разложили мысли на предлоги
И творили странные процессы —
Обращали в долгие дороги
И стабильный норматив прогресса.
Я молчал. Я не кричал от боли.
Даже на кресте другой Голгофы
Осторожной «Смертью и буссолью»21
Я рыдал евангельские строфы.
Чувствовал в распятиях железо,
Как стервятник вспарывал мне платья…
Судьи! Стойте, это бесполезно
Убивать стихи в моих объятьях!
Я – разметка полосы дороги,
Ее вера в самобесконечность,
И церквей забытые пороги,
И в губах несмелых слово «вечность».
Божества, что приходили с неба —
Все мои изгнанники и воры.
Вечером – вода да корка хлеба,
По утрам – опасные дозоры,
По полудню – солнышко в зените,
Под закат – мечтательная птица…
Я молчу, когда вы говорите,
И кричу, когда стреляет в лица
Первый луч беспечного рассвета
И родник живой за гранью леса…
Только не сойду в алмазах света,
Ведь до вас мне нету интереса.
Что ни говорите, люди – звери,
Как ни трепещите – ждите кары,
Скоро не сдержу небеснодвери.
На леса таежные – пожары,
В берега – великие потопы,
Чтоб сомкнуться городам печально,
Ну а кто потом протопчет тропы,
Заживет по-новой, ненормально.
Без сенсаций, лживых обещаний,
Гордого пути до деградаций,
Они станут мыслью и желанием.
После тысяч лет реинкарнаций
Будет их печаль небеснотонка.
И заплачут новым воском свечи —
Первым словом первого ребенка
Я войду в красивый слог наречий.
Вольск, 18-24.04.01 года
Кафе у дороги.
Чай. Весна объективна.
Спешащие ноги в окне,
Лужи в осколки.
Несут нам на блюдце десерт —
Тебе половина,
И мне что осталось.
Чизкейк. Зубочистки-иголки.
Ты кашляешь. Грипп.
Платочек в холодных ладонях.
Не извиняйся —
Ты милей всех на свете.
Я знаю, что переживешь
И меня похоронишь,
И глупости станешь плести
Безотцовщинам-детям.
Подводишь улыбку помадой.
В зеркальце – двери,
Заходит испанец —
Смеешься тайком отражению,
Что в этой клетке
Мы – печальные звери,
Нам тихо рычать
И неволиться каждым движением.
Еще пару чашек,
Язык кипятком обжигаешь.
Курю. Ты ругаешься —
Много об этом читала.
Я – блюдце об пол,
Ты злишься и не понимаешь —
Без этого дыма
