Теорема Столыпина полностью

Для левых народников община — в силу упрощенного понимания социализма — имела «великое социальное значение», будучи «эмбрионом» нового строя. А народ России должен был здесь сыграть роль объекта в гигантском социалистическом эксперименте.

Для правых народников, т. е. «охранителей», община была опорой статус-кво, удобным административным органом, к тому же обеспечивающим помещиков дешевой рабочей силой.

Примерно по тем же причинам общину поддерживали те, кто считались умеренными либералами и выступал за «правовой порядок» — в основе большинства аграрных контрреформ Александра III лежали именно земские петиции.

Разница была в том, что первые видели в роли управляющего народом «передовую» интеллигенцию, вторые — земских начальников-чиновников МВД, а третьи — земство. При этом все они воспринимали российскую деревню как кормовую территорию.

И — по большому счету — конкурировали они прежде всего за мандаринат, за кормовую площадь, каковой им представлялась русская деревня — неважно под какими лозунгами!

Так или иначе они мечтали о богадельне на 1/6 часть земной суши, в которой они были бы важными людьми.

В частности, именно поэтому вплоть до реформы Столыпина аграрная революция у нас была невозможна по факту. Ведь тогда крестьянам пришлось бы давать права и собственность!

Правые народники этого не хотели открыто, а левые — застенчиво потупившись.

Правым нужны дешевые рабочие руки и неприкосновенность устоев.

Левым — пространство для социалистических экспериментов под их чутким началом. Они десятилетиями говорили и писали о крестьянских правах (не упоминая право собственности на землю), о крестьянской свободе, но ведь если крестьяне будут по-настоящему свободны, вдруг им захочется уйти из общины? (что и произошло!) И тогда прощай «эмбрион» социализма и светлое будущее, которым они так хотят руководить!

Сказанное можно проиллюстрировать и другим способом.

Гакстгаузен, как мы знаем, еще в 1847 г. фактический уравнял крепостное право и социализм. Ведь если мечты западноевропейских социалистов воплощаются в русской крепостной общине, то, следовательно, крепостничество и есть адекватная среда для реализации социалистических идей.

Экономист И. В. Мозжухин писал: «В 1847–1852 гг. появляются в свет „Исследования“ бар. Гакстгаузена. Мастерски набросанными чертами автор рисует громадное социально-политическое значение общины как оплота России от пролетариата, пауперизма, социалистических и коммунистических доктрин, от которых столь сильно страдает Западная Европа. В сравнении с этим положительным значением общины возможные вредные влияния ее на прогресс сельского хозяйства ему представляются совершенно ничтожными…

Мысли, развитые Гакстгаузеном, предопределили содержание всех споров об общине в течение последнего полувека. Мы не будем здесь следить за перипетиями этого спора, начавшегося полемикой Чернышевского с Вернадским, гимнами общине Герцена, возведением ее к высотам русского национального духа у Герцена и славянофилов, провидением в ней больше, чем в чем-либо другом, то опоры для социалистических надежд, как у Чернышевского и его последователей, то оплота существующего строя, как у Гакстгаузена, Победоносцева и других. Широкие социальные горизонты, раскрываемые общинным владением, затушевывали в глазах защитников его некоторые темные стороны с точки зрения сельскохозяйственного прогресса»¹¹¹.

Итак, община оказалась фокусом, в котором удивительным, хотя и странным, образом сошлись чаяния противоположных общественных сил.

На первый взгляд — парадокс.

С одной стороны, община — «оплот России от пролетариата, пауперизма, социалистических и коммунистических доктрин» и «оплот существующего строя», т. е. самодержавия.

С другой стороны, она — «опора для социалистических надежд», которая «открывает широкие социальные горизонты»; она — уже начало социализма.

Как такое может быть одновременно?

Как можно в одно и то же время защищать Россию от социализма и коммунизма, т. е. гарантировать существование самодержавия — варианта восточной деспотии, построенного на лишении большинства населения гражданских прав, и вместе с тем давать надежду на построение в стране этого самого социализма, который обещает народу свободу и процветание?

Можно, если осознать, что обещаемая социализмом свобода — миф.

Можно — если существующий самодержавный строй и социализм рассматривать не как антитезу, не как противоположные начала, в чем нас активно уверяли последние 150 лет, а как ипостаси одного и того же феномена, в основе которого лежит гражданско-правовая неполноценность основной массы жителей страны.

Только в одном случае эта неполноценность оправдывается «самобытными» путями русской истории, а в другом — интересами народа, который, будучи «коммунистом, социалистом по инстинкту», якобы безмерно счастлив находиться в принудительном союзе, т. е. общине.