Теорема Столыпина полностью

«Читатель», т. е. я, «не поленился прочесть» еще и еще раз. Спора нет, с религиозным экстазом, с «потрясающе глубоким перечувствованием» и «исключительной проникновенностью» тут все в порядке.

НО!

Неужели эти строки взяты из статьи со довольно скучным названием «Общие замечания о борьбе за землю в связи с историческим отбором хозяйственных форм», помещенной в сборнике «Борьба за землю», в которой речь идет о дележке территории, условно говоря, между Новым и Старым Осколом, между Коротояком и Валуйками?

Неужели автор этого текста жил в обществе с железными дорогами и электрическими лампочками, телеграфом и телефоном, подводными лодками и цеппелинами, имел возможность проехать по железной дороге от Владивостока до Гамбурга, и от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса и был современником таких людей, как Амундсен и Нансен, братья Райт, Блерио и Сикорский?

Мне, кажется, нечто похожее могли чувствовать Колумб и Магеллан, Васко да Гама и Семен Дежнев, может быть, колонисты на Марсе, первопоселенцы Нового Света, мечтающие пройти тысячи миль, впитать их в себя как часть Божьего мира и увидеть Океан на другом конце неизведанного континента. Не уверен при этом, что даже романтики XIX в. смогли бы с таким пафосом поэтизировать полет Юрия Гагарина.

Если же заменить у Кочаровского слово «земля» на слово «любимая» и произвести нужные стилистические замены в оборотах «борьба народного трудового права» и пр., то могу сказать определенно — далеко не все мужчины могут так чувствовать любимую женщину и уж тем более так описать свою любовь. Правда, смущают обороты «старые, рабские религии», к чему-то в этом сиянии фигурирует «кровавый туман»… Автор не склонен просто наслаждаться своими чувствами, он прямо пишет, что нацелен на какую-то борьбу. С индейцами? С марсианами?

Словом, Фрейд, возможно, нашел бы слова для адекватной характеристики этих почти эротических строк. Я не берусь.

Однако комментарий Макарова не оставляет места для читательской иронии. Он не удивляется тому, что у русской интеллигенции было не просто желание решить проблему крестьянского малоземелья, а «религиозное поэтизирование земли», «настоящее „религиозно- земельное“ настроение», имевшее массовый характер и стоившее интеллигентам «слишком много переживаний», без учета которых ее действия и настроения останутся непонятным.

На мой взгляд, это какой-то первобытный анимизм индейцев бассейна Амазонки, а не восприятие людей, считавшихся сто лет назад образованными и даже «передовыми».

Лично мне во всем этом определенно видится некая аномалия.

Вместе с тем приведенное мнение Макарова заслуживает самого пристального внимания — ведь он определенно знал, о чем говорит.

Но если эти «религиозно-земельные» переживания являются «очень и очень типичными настроениями» русской интеллигенции при решении аграрного вопроса, тогда многое становится понятным.

Такой клубок «накрученных» эмоций, «религиозное поэтизирование земли» и другие атрибуты «Серебряного века» — априори предполагают у их носителей какой-то чувственный перебор, чрезмерную экзальтированность пополам с инфантилизмом и истеричностью.

Однако эти качества, смею думать, не слишком уместны в политической деятельности. Они категорически исключают способность четко и рационально решать поставленные задачи, а однопартийцы Кочаровского их себе ставили, да еще и какие!

Так вот.

Этот эпиграф позволяет нам закольцевать тему.

На одном полюсе социалистического народничества стоит Кочаровский со всем этим эмоциональным стриптизом, а на другом — наглядно проявившаяся весной и летом 1917 г. абсолютная неготовность эсеров к эффективным практическим действиям по реализации своей программы.

Самая многочисленная в стране партия, переживавшая тогда невиданный всплеск популярности, не сумела воспользоваться уникальным шансом, который ей дала судьба после отречения Николая II, и бездарнейшим образом обошлась с этим шансом.

Единственное, в чем они преуспели, — в дезорганизации жизни, в подрыве тыла воюющей России и в расчистке дороги для большевиков.

Вот ненавидеть, бомбу взорвать, заколоть или застрелить безоружного человека, на худой конец, агитировать, — это они умели.

А делать что-то конструктивное, практическое — нет. Чувственная поэтизация обыденности этого не предполагает.

Это замечание относится и к значительной части тех, кто в большей или меньшей степени разделял их идеи (притом, что в России за полвека после 1861 г. заметно выросло число людей, делом доказавших свое желание и умение строить и работать — словом, созидать).

Между двумя этими полюсами — избытком романтических эмоций в отношении весьма прозаических вещей и практической бездарностью в их реализации — и помещается вся история социалистического народничества. Ведь второе вытекает из первого.

Макаров берется охарактеризовать те идейные построения, из которых выросла русская постановка аграрного вопроса, поскольку иначе «свежий человек» не сможет понять «современную аграрную идеологию».