Теорема Столыпина полностью

Он выступает за уничтожение всякой частной собственности на землю, ее национализацию и последующий уравнительный раздел, потому что это правильно с точки зрения этики. Макаров считает, что именно здесь лежат «глубокие корни современной постановки аграрной проблемы; бросить на службу этической идее все — вот страстное, властное требование, вот чем так сильны и завлекательны были писания Чернышевского». Стоит только убрать частную собственность, и справедливость («социальная этика») восторжествует — «в этом вся сила власти этих мыслей»¹²⁰.

Понятно, что общечеловеческие ценности для таких построений слишком скучны.

Зачем российскому народу полнота гражданских прав?

Русская интеллигенция как продукт крепостничества вообще удивительно равнодушно относилась к проблеме права, а особенно — к чужим правам — ведь для многих ее представителей «право на землю» стояло выше «права на жизнь», что ярко продемонстрировал народовольческий террор.

Зачем крестьянам частная собственность на землю? От нее «ужасы капитализма», землю же делить надо!

Чернышевский вслед за Сисмонди настаивает, что «основная идея учения о распределении ценностей» состоит в достижении такого порядка, при котором «количество ценностей, принадлежащих лицу, определялось бы посредством арифметического действия, где делителем ставилась бы цифра населения, а делимым — цифра ценностей»¹²¹. Позже Михайловский прямо скажет, что национальное богатство есть нищета народа, и что «лучше пусть меньше будет национальное богатство, но более равномерный доход получат народные массы»¹²².

Полиграф Полиграфович Шариков, думаю, сильно возгордился бы, узнав, какие авторитетные у него предшественники.

И вновь повторю, что отнюдь не реалистичность этих идей обеспечила их популярность. Оценим вербальный ряд: «богатый кладезь, из которого долго и щедро русская идеология удовлетворяла свою духовную жажду», «чистый холодный поток, в нем не было ни русской задумчивости, ни русской мечты, здесь не было романтизма», романтический «манящий омут», народническое сердце, полное трепетного романтизма, мечтательно повторяет: «право каждого на землю», «богатое чувство, богатое стремление, хотя и в разладе с мрачным „сущим“ земли».

Есть ли смысл комментировать утопии? Ведь здравомыслие и прагматизм жанром волшебной сказки отнюдь не предусмотрены. Вот только, когда целые поколения рождаются, чтобы сделать былью сказку, придуманную когда-то безответственными идеалистами, как правило, происходят трагические повороты мировой истории. И во имя этих сказок кровью умываются континенты.

Нужно ли доказывать, насколько оторваны от окружающей действительности такие конструкции, в которых романтизм и «красивость» ценятся выше меры адекватности, в которых жизнь десятков миллионов людей оценивается в рамках эстетического ряда?

В высшей степени характерно при этом, что на 27 страниц брошюры Макарова прилагательное «этический» встречается 66 раз и еще 12 раз употребляется слово «этика».

Интересная этическая система, в которой нет места достоинству личности, а только «уравнительной справедливости»!

«Бросить на службу этической идее все»!

А суть «этической идеи» — не в том, чтобы раскрепостить и развивать производительные силы народа, не в том, чтобы научить его, как можно эффективнее работать и соответственно жить лучше, не в том, чтобы открыть ему богатство мировой культуры, наконец.

Нет, смысл этой идеи другой. Во-первых, оставить навсегда сначала 60, затем 80 и, наконец, сто и более миллионов людей в казарме, именуемой общиной. Во-вторых, подбросить им пару десятин помещичьей землицы и в силу этого считать «себя любимых» благодетелями, а крестьян облагодетельствованными. В-третьих, заставить их делить поровну свое скудное состояние, которое в силу общинных порядков не могло не быть таковым, и, наконец, решить за них, что они теперь счастливы и объявить свою миссию исполненной, а этическую идею реализованной.

После чего величаво контролировать процесс распределения, бдительно подстригая всех под одну гребенку. Об этом очень ясно говорят аграрные проекты Временного правительства, составленные эсерами! Они всерьез хотели всех крестьян уравнять с землепользовании — правда, узнав, что придется переселять 20 млн. чел., несколько опешили, чем отчасти и воспользовались большевики.

Описание Макаровым дальнейшей эволюции народничества показывает, в частности, как далеко уходят в своем радикализме и нарастающем невежестве ученики, не только образованные хуже учителей, но и не так тонко чувствующие, словом, более примитивные. Все сомнения и метания Герцена (да и Чернышевского) к концу XIX в. были забыты — последователи взяли у них то, что их устраивало — без лишних умственных сложностей. Прежде всего «право на землю» — с ним ошибки быть не могло.