Ни внушениями от других, ни практикой жизни не воспитано в них чувства недозволенности этого, а напротив, воспитывалось другое.
Во всей своей прошлой жизни стесненный в пользовании дарами природы, а часто и произведениями рук своих, крестьянин, желавший этим пользоваться, мог делать это только „урывом“, тайком. А так как обстоятельства, стеснявшие его, длились целые века, то этот способ вошел в такое обыкновение, что крестьянское общественное мнение приучилось относиться к нему безразлично.
Такое отношение переходило из поколения к поколению и сохранилось до наших пор, когда условия несколько изменились. Что это именно так, видно из того, что легкое отношение к чужой собственности многими допускается только к чужим и людям другого положения. Мужик, с легким сердцем обменивающий лен, не возьмет у соседа клока сена, не решится переменить косы, грабель, и таких большинство»383.
Итак, постепенно крестьяне стали принимать и воспринимать Гариных.
Но этой душевностью нельзя было обольщаться. Потребительское отношение доминировало, они были готовы принимать благодеяния, пока не видели в них угрозы своему пониманию пользы (выгоды).
В целом же между ними была пропасть, природу которой, повторюсь, можно понять только в историческом контексте.
Вернемся, однако, к программе Гарина.
Главной проблемой Князевки была, естественно, нехватка пашни.
Уровень крестьянского земледелия Гарин оценивает как крайне низкий: «Напрасно думают, что мужик хорошо знает свойства своей земли и условия своего хозяйства; он полный невежда в агрономических познаниях и страшно в них нуждается. Отсутствие знания, апатия к своим интересам, отсутствие правильного понимания условий, в которые он поставлен, поразительны. Здесь крестьянам необходима энергичная посторонняя помощь: сами они не скоро выберутся из своего застоя»384.
Как и в тысячах других черноземных селений у князевцев отсутствовала осенняя вспашка под яровые для удержания влаги («до весны-де далеко, кто там жив ещё будет!»), яровые они сеяли поздно, сев был излишне густым. Кроме того, большим злом были переделы земли: «Хлебородность правильно обрабатываемой из года в год земли с каждым годом растёт. При ежегодном же переделе хорошо обработанная в этом году земля попадает на будущий год к бессильному бедняку-мужику, который, при всём желании, ничего другого не сделает, как только изгадит её, — и сбруя плохая, и снасть плохая, и лошадёнка плохая, да и сам-то от ветру валится»385.
Землю удобрять они не хотели и были чрезвычайно консервативны: «Крестьянин страшный рутинер. Много надо с ним соли съесть, пока вы убедите его в чём-нибудь»386.
Все это неделание оправдывалось формулой «Мир велик, не один человек, — не сообразишь».
Гарин проанализировал ситуацию и выстроил следующую логическую цепочку.
Первым следствием выхода на сиротский надел в 1861 г. стало ослабление общины. А после того, как князевцы переписались в мещане, чтобы не платить подушной подати, община «окончательно подорвалась», поскольку она во многом лишилась главных рычагов воздействия на крестьян — земельной и податной власти.
Но тем самым, по мнению Гарина, рухнул единственный оплот против кулачества. Подтверждение своей правоты он видел в получивших полный надел соседних деревнях, где благосостояние крестьян было неизмеримо выше, а кулаки имели куда меньшее влияние, чем в Князевке.
Поэтому Гарин решил, что — помимо внедрения удобрения, правильной пашни и других нововведений — он обязан вернуть своих крестьян «к их прежнему общинному быту»387.
Вот так — не более и не менее.
При этом он сознавал, насколько сложна взятая им на себя задача, понимал что ему будут сопротивляться как кулаки, так и обленившиеся и опустившиеся бедняки, однако не представлял другого пути подъема благосостояния деревни.
Он считал, что «нужно всю деревню заставить действовать, как один человек» (напомню, что именно об этом, о таком единстве деревни все время мечтал Глеб Успенский).
Для этого требовалась сила, и она у него была. Его власть над крестьянами «была почти безгранична» — он не мог их лишить только воздуха, а все остальное было в его руках, включая кладбище, по поводу чего мужики часто шутили: «Мы и до смерти, и после смерти ваши».
Гарин считал, что «гнусно» использовать такую силу в своих интересах. Однако употребление «силы для их блага, когда доводы не действовали»388, было, по его мнению, единственным вариантом достижения цели.
«Яко дети, неучения ради…»
