Теорема Столыпина полностью

Все это не только дополняет наше представление о крепостничестве, но и показывает, что каждое селение имело свой «коллективный характер», свой коллективный темперамент, из которых вытекала способность или неспособность этих конкретных крестьян на коллективный поступок.

Не каждое селение имело такой «бэкграунд» и, возможно, Князевка априори была не лучшей площадкой для экспериментов.

По приезде Гарины понемногу начал знакомиться с внутренним миром крестьян, и его «поражали, с одной стороны, сила, выносливость, терпение, непоколебимость, доходящие до величия, ясно дающие понять, отчего русская земля „стала есть“.

С другой стороны — косность, рутина, глупое, враждебное отношение ко всякому новаторству, ясно дающие понять, отчего русский мужик так плохо живёт»³⁷⁰.

И те, и другие качества имели в основе Веру, часто доходящую до непреклонного фатализма.

Бог занимал центральное место в системе крестьянского мировосприятия. Он — судья, верховный решитель и распорядитель, Он — надежда и помощник. С ним связано все хорошее, и все плохое — ним у каждого свои личные отношения.

«Бог всё»³⁷¹, — резюмирует Гарин.

Вековой хозяйственный консерватизм деревни — часть этих взаимоотношений. К примеру, сеять можно только тогда, когда снег сойдет сам, а посыпать его золой, чтобы ускорить процесс — богопротивное дело: «По-нашему, это быдто против Бога. Его святая воля снег послать, а я своими грешными руками гнать его буду»³⁷².

И побороть этот подход было очень трудно.

В то же время у крестьян существует параллельный мир домовых и леших, потому что все то, что «необъяснимо, с одной стороны, что не подходит под понятие о Боге, с другой — заполнено у крестьян ведьмами, русалками, домовыми, лешими и пр.»³⁷³

Крестьяне встретили семью Гарина с недоумением, недоверием и вместе с тем с понятным интересом — они не очень-то умещались в традиционные представления крестьян о господах.

Его жена была поглощена деревенскими делами не меньше мужа, причем автор настаивает, что работала она больше, чем он.

Специальный мастер обучал ребят гончарному ремеслу. Сделанные ими горшки продавались на ближайшем базаре и приносили некоторый доход. Дети гордились этими деньгами, а их родители — радовались³⁷⁴.

Ко взрослым автор обращался «господа» и при каждом удобном случае, приказав подать чаю, вел беседы на всевозможные темы: сегодня история, завтра политическая экономия, сельское хозяйство, политика — в зависимости от того, с чего начинался подобный разговор³⁷⁵.

Очень трогательные, светлые страницы посвящены описанию святок и других праздников, которые чета Гариных устраивала для крестьян — с развозом подарков, с ряжеными, с детской елкой, на третий день отдаваемой детям «на разграбление», с обедом отдельно для баб, отдельно для мужиков — с водкой и сластями и т. д.³⁷⁶

Конечно, в доме H. М. Карамзина, не говоря о Текутьеве, невозможно представить ничего подобного. Менялось время, менялись люди.

Итак, новые помещики держали себя с крестьянами весьма демократично, как бы по-товарищески.

Как же князевцы оценивали появление этих необычных господ с их причудами?

Здесь Гарин фактически выделяет два отдельных пласта этого сюжета — во-первых, «классовое» восприятие их как помещиков, а во-вторых, сугубо человеческое восприятие их как конкретных помещиков.

Первый аспект в конечном счете безусловно определял второй.

Что касается второго ракурса, то, пишет Гарин, вопрос о том, зачем и почему новые баре так заботятся о них, долго был для крестьян неразрешимой загадкой. Какое-то время была популярна мысль о том, что Гарин хочет получить от царя крест. Однако время шло, а креста он не получал, и тогда возникла версия заботы барина о «душеньке своей»: «О спасении своём заботится». На ней все и успокоились, кроме изгнанных было богатеев, уверявших, что Гарин вскоре покажет остающимся «куку»³⁷⁷, т. е. кукиш.

Понемногу князевцы оттаяли: «Теперь их открытые, добродушные лица смотрели приветливо и ласково. Их манера обращения со мной была свободная и, если можно так сказать, добровольно-почтительная»³⁷⁸.

В то же время как помещики Гарины оценивались так, как вообще все помещики оцениваются всеми крестьянами. И понять это вне исторического контекста невозможно. Века крепостничества даром, конечно, не прошли.

Прежде всего помещики — Чужие, которых можно обманывать, как угодно. По отношению к ним допустимо любое обжуливание и надувательство. Ими можно и нужно пользоваться.

Этот социальный пласт жизни существовал совершенно независимо от установившихся неплохих чисто человеческих отношений, которые развивались параллельно существовавшим архетипам крестьянского сознания, и, судя по тексту, не пересекались.