Что же, это вполне себе петровско-социалистическая мечта — «всю деревню заставить действовать, как один человек».
Нашего героя, однако, хорошо характеризует то, что он иногда все же сомневался в справедливости нарисованной им себе картины и в том, «действительно ли так необходимо было заставлять крестьян отрешиться от их способа ведения дела?»
Однако в итоге он решил, что повысить благосостояние князевцев возможно, если они согласятся сделать следующее:
1) Взять по контракту с ним на 12 лет столько земли, сколько им нужно — под условием круговой поруки;
2) Разделить землю между отдельными дворами один раз на «все 12 лет совершенно равномерно по качеству, как между богатыми, так и между бедными»;
3) Ближнюю к деревне землю они должны удобрять, и с этой целью весь навоз деревня будет «вывозить зимой на ближайшие паровые поля»;
4) под яровые культуры земля должна пахаться с осени389.
Сформулировав эти условия, не раз обсуждавшие в тогдашних СМИ, Гарин начал действовать, однако предварительные переговоры успеха не имели. Чичков, главарь богатеев, изо всех сил старался доказать несостоятельность его предложений.
Тогда Гарин, собрав сход, поставил ему ультиматум: либо крестьяне соглашаются на его условия, либо он будет сеять один, а они станут его работниками. Чтобы смягчить впечатление от своего напора, он объявил, что отпустит им лес на льготных условиях для подновления изб и построек.
Чичков, вертевший сходом, как ему хотелось, был уличен в обмане и Гарина, и крестьян. В итоге после скандала, закончившегося уходом богатеев из деревни, крестьяне приняли контракт.
Это был счастливый момент в жизни Николай Георгиевича: «Засыпал я с лёгким сердцем… Такие минуты переживаются редко, но чтоб их пережить, не жаль годов труда и невзгод… Ушёл я с прежней своей арены — и на смену мне явились десятки, может быть, более талантливых людей, тогда как здесь уйди я — и некому заменить меня. И если после долгой жизни я достигну заветной цели — увижу счастье близких мне людей — моей семьи и трёх, четырёх сотен этих заброшенных, никому ненужных несчастных, то я достигну того, больше чего я не могу и не хочу желать»390.
Однако для того, чтобы поднять крестьян до уровня, который позволял им начать ведение «правильного хозяйства», он должен был открыть им серьезный кредит — до 1,5 тыс. руб., потому что в одних дворах лошадей не было совсем, а в других их не хватало — сообразно числу работников. Кредит был рассрочен на несколько лет под условием различных зимних работ.
«Крестьяне энергично взялись за дело. Мысль, что они снова станут взаправдашними крестьянами, что у них снова заведутся амбары (большинство, за ненадобностью, их продало), в сусеках которых не мыши будут бегать, а хлеб будет лежать, что на гумнах снова будут красоваться аккуратно сложенные клади хлеба, веселила крестьян и придавала им энергии.
Поначалу все пошло хорошо. Крестьяне обстроились, урожай был отличный. Он помирился с пятью изгнанными богатеями, хотя он и предвидел, что они будут баламутить народ. Решение это оказалось роковым.
Их попытка найти счастье на стороне оказалась неудачной. Они приписались к одной мордовской деревне с душевым наделом в 15 дес. Хватало всего — и земли, и леса, и воды. Оказалось — вопреки народническим идеям — что не в одной земле счастье. В итоге они «как посчитали-то за год, так и увидели, что без малого половину денег-то порастрясли. Копили годами, а прожили годом»392.
Очень быстро он понял, что совершил ошибку, но даже и представить не мог ее масштаба.
Богатеи снова сели деревне на шею, которую она с готовностью подставила — они начали сдавать в долг по дешевке (3 рубля вместо 10) будущую работу на жатве. Гарин, узнав об этом, поднял цену на свою жнитву, и почти все крестьяне пошли на это, но часть все равно одолжилась еще и у богатеев. Не задумываясь о будущем, они брали в долг у Гарина, а если тот отказывал, то у кулаков393.
Из текста повести прямо следует, что многие крестьяне не просто плохо понимали, как надо строить свой бюджет, — они элементарно не могли свести вместе разные статьи своих расходов. У большинства из них не было не то, что стратегии ведения хозяйства, но даже сколько-нибудь ясного хозяйственного плана, элементарного расчета, не было системы приоритетов — все для них как будто шло в одну цену.
Зато была отработанная за века система оправдания собственной безалаберности (в этом они напоминали разладинцев Успенского), которая включала невозможность все предусмотреть и Господа в качестве верховного арбитра.
