В итоге они оказались по уши в долгах, а виноватым, естественно, считали его: «Работаем, как лошадь, а толков никаких; так, в прорву какую-то идёт. Хуже крепостного времени выходит… Что за беда! Бывало, зиму-зимскую на печи лежали, горя не знали, а тут, почитай, все с отмороженными носами ходим. Ты гляди: буран ли, мороз ли, а ты всё неволишь: айда, да айда!»394.
В отношениях с большинством крестьян явно наметилась трещина.
Ее усугубил неурожайный год.
Крестьяне приписывали неудачу озимых редкому посеву и говорили Гарину, что он «ошибил» их, и теперь они будут без хлеба.
Когда подошло время сева ярового, оказалось, что из-за холодов на вспаханной с осени земле вылез — как будто специально посеянный — сорняк козлец. Вывести его можно было, перепахав землю заново, но мужики отказывались это делать и говорили, что не надо было пахать с осени: «Этак и станем по пяти раз пахать, да хлеба не получать, а кормиться чем будем?.. Нет уж, что Бог даст, а уж так посеем»395.
Он предупреждал князевцев, что они останутся без хлеба, что им просто не повезло — ведь он предупреждал их о том, что раз в 10 лет такой вариант с осенней пашней бывает, и надо просто исправить ситуацию, пока еще это возможно. Однако крестьяне угрюмо молчали. Озимые тем временем пропадали, и Гарин решил перепахать свои озимые поля и засеять их яровыми культурами — пшеницей, полбой, гречей и преимущественно подсолнухом.
Крестьяне страшно удивились тому, что он заново пашет озимь, но примеру его последовать не захотели, ссылаясь на то, что «по-нашему… это дело Божье. Даст Господь — будет, а не даст — ты её хоть насквозь пропаши, ничего не будет»396.
Заново перепахали землю немногие, а у остальных не уродились ни озимые, ни яровые. Крестьян охватил, по замечания Гарина, «табунный ужас и страх за будущее» — одни в ожидании предстоящего голодного года начали продавать («мотать») лишнюю скотину, большинство сократило запашку под озимые почти вдвое, продавали амбары, новые избы.
Он ободрял их, призывал не падать духом, поскольку беда еще не пришла, уговаривал не продавать скот по дешевке и постройки за полцены, не уменьшать посевы, обещал, что не бросит их — напрасно.
Как можно видеть, Гарин вел свою линию вполне твёрдо и прямолинейно, однако его одолевали сомнения и он не мог не видеть, что дело продвигается совсем не так гладко, как ему представлялось теории.
Было понятно, что в первую очередь речь шла о неблагоприятном стечении климатических условий. Как назло, случился редкий год, когда весенняя пашня не получилась. Однако кроме этой очевидной причины, было и нечто другое, мешавшее делу, что выходило за рамки авторского кругозора.
Оставался нерастворимый осадок взаимного непонимания.
Пространство для контакта резко сузилось.
Он пытался объективно разобраться в ситуации и понять, почему каждый его шаг наталкивается на постоянное враждебное упорство со стороны крестьян? Ведь то, что он навязывал им, было, безусловно, полезно, и лучше всего это доказывали его собственные поля.
Почему они не верят в успех? Не могут же они не понимать, что в этом прогрессе залог их будущей силы?
Да, конечно, он видел, что во всех их действиях присутствует лень, но природа этой лени была для него ясна: «свежая живая рыба в реке и та же вялая, сонная рыба в садке — наглядная параллель, дающая объяснение, почему крестьянин без знания, без земли и без оборотного капитала будет и ленив, и беспечен»397.
Всё это было Гарину вполне понятно, и, упрекая крестьян в лености, он хотел лишь подстегнуть их. Цели эти упреки, однако, не достигали, зато вызывали нарастающее отторжение. Он походил на человека, который шел «к толпе с руками, которые переполнены всяким добром, предназначенным для неё, а лица этой толпы уже кривятся и раздражением, и злобой»398.
Он искренне не понимал, что они видят мир по-другому, и это такая сфера жизни, в которой призывы довериться, делать, «как я», работают не всегда. Он просто не слышал того, что ему говорили люди.
Он весьма удачно совершил поездку в Рыбинск, продал хлеб на 25 % дороже цены, которая стояла в Бугуруслане399. И это открывало перспективы.
Возвращаясь, он переживал тот знакомый, убежден, читателям чудесный момент, когда успех окрыляет человека жаждой новых свершений.
Он уже мечтал о командировке в США от земства для изучения элеваторного дела, о строительстве первого элеватора, о непосредственном выходе на Лондонский рынок и продаже пшеницы по двойной цене, о превращении Князевки в большое село с церковью, с сельскохозяйственной школой, агрономической станцией, о дешевой железной дороге от села к элеватору и урожае в 400 пудов. И о том, что крестьяне «уже давно стали собственниками земли»400.
Жизнь, однако, сильно разошлась с этими мечтами. За время его поездки случилось страшное и, видимо, неизбежное.
По приезде он узнал, что его гордость — мельница с молотилкой — сгорели.
