Оказалось, что 5 богатых дворов решили устроить 5 пожаров и бросили жребий. Тот, кому выпало жечь мельницу, нанял за полведра водки пастуха, сына той старухи, которой Гарины выстроили избу с печью, а другой для поджога склада с подсолнухами нанял Михеева.
За эти два года, как выяснилось, «и Чичков рехнулся… и Михеев от опоя умер, и пастух пропал без вести, да и все богатеи не добром кончили — обедняли, последними людьми стали»407.
Едва ли такой исход был хэппи-эндом для Гарина, но для крестьян — определенно.
В начале зимы голодного 1891 года, пять лет спустя, он снова прихал в Князевку, чтобы предпринять вторую попытку осуществить свои мечты.
5 лет он много думал и много работал — в том числе и над собой. Главный урок пережитого и передуманного он определил так: «Я не приобрел еще одного диплома… но я приобрел компас самосознания, с помощью которого я мог ориентироваться.
Я ехал теперь в Князевку и понимал горьким своим собственным опытом, что добрыми намерениями и ад устлан, что петлей и арканами даже в рай не затащишь людей, что в моей деятельности в Князевке я с ног до головы и с головы до ног был крепостником.
Как лучший из отцов командиров доброго крепостного времени, я тащил своих крестьян сперва в какой-то свой рай, а когда они не пошли, или, вернее, не могли и идти, потому что рай этот существовал только в моей фантазии, я им мстил, нагло нарушая все законы, посягая на самые священные человеческие права этих людей.
И это делал я, человек, который благодаря своему диплому считал себя образованным. Что же говорить о других, и такого образования даже не имеющих, но не менее твердо желающих создать благо для этих несчастных?
Что сказать об этих несчастных, над которыми я, человек без всяких прав власти, человек равный с ними перед законом, мог мудрствовать и проделывать с ними все вплоть до изгнания их из родины?
И в какой ад мы все желающие можем, наконец, превратить жизнь деревни в нашем благом намерении создать ей свой рай?»408.
Пережив голодный год — разумеется, он помогал крестьянам, чем мог, — Гарин поначалу не знал, что делать дальше. Однако конец неопределенности положил пожар Князевки, выгоревшей дотла.
Как на это мог отреагировать человек его калибра?
«В такое мгновение так отвратительна жизнь, если не хочешь помочь.
И я сказал всем этим несчастным:
— Не надо плакать, я дам вам лес, деньги, хлеб, дам работу. Я не буду вас больше неволить и насиловать, живите, как хотите, пока идите, занимайте мои помещения и не плачьте больше!
Но они плакали, бедные страдальцы земли, может быть, и я плакал. Это был тот редкий порыв с обеих сторон к братству, любви, состраданию, когда кажется, что если б охватил он вдруг все человечество, то и горе земли сгорело бы все бесследно, вдруг и сразу в этом огне чувства»409.
У Гарина было мало наличных денег, но сумел занять необходимое, а бревна на избы дал из своего леса. Характерно, что его помощь «враждебно взбудоражила всю округу» — вплоть до того, что соседний батюшка (!) с амвона упрекал его в нарушении нового лесоохранного закона.
В губернию пришла холера, которой переболел он сам.
А вскоре на одной вечеринке он познакомился с агрономом Лихушиным, который предложил ему продуманный план превращения Князевки в доходную экономию с интенсифицированным 12-польным хозяйством. При этом план имел смысл только в случае строительства железной дороги в их местности410.
Гарин, сам будучи профессионалом до мозга костей, мог оценить профессионализм других и дал ему свое полное согласие.
Он сумел найти деньги, составил проект дешевой узкоколейки в 400 верст, которым заинтересовал уездные земства, и смог пробить его в Петербурге.
Тем временем с весны в Князевке началась невиданная дотоле жизнь.
Появилась разнообразная сельхозтехника (плуги Сакка, рядовые сеялки, всевозможные бороны, сенокосилки, жатки, молотилки, сортировки для семян). Рабочий скот и специально выписанный племенной. Всю Князевку разбили на хутора, жилые помещения, сараи для машин, амбары и сушильни. В оврагах делали пруды, а речки приспосабливали для будущего орошения.
«Работа кипела и в поле. Лихушин, ставя идеалом своевременность посева, торопился и нагнал… сотни людей и лошадей… Надо знать неподвижность деревни, отсутствие всякого представления здесь о времени, чтобы оценить энергию, нужную для того, чтобы вызвать такую кипучую жизнь»411.
Тем временем дорога была построена и быстро преобразила местность, ставшую реальной частью всероссийского рынка.
«Деревни пестрели интеллигентным элементом, ласковым, любящим, отзывчивым», создавались дома трудолюбия с мастерскими, ткацкими усовершенствованными станками.
«В Князевке Лихушин и Шура давно уже устроили столярную и ткацкую мастерские, образцовое пчеловодство… Молодые столяры и пчеловоды выписывали журналы, увлекались Горьким».
