Бабы ткали сарпинку и в зимний день выручали до 40 коп. А летом женская поденщина доходила и до 80-ти, в то время как «прежде 20 копеек нигде не найдешь…
Князевцы вследствие громадного хозяйства на лето частью превращались в разного рода досмотрщиков по работам, частью ушли на железную дорогу, частью в город. Уходили, превращаясь там понемногу в мастеровой народ. Ходили в пиджаках, связи с деревней не прерывали, но и назад не хотели.
А другие, наоборот, упорно продолжали свое хозяйство, знать не хотели никаких новшеств, предпочитали свою работу какой бы то ни было поденщине и бедствовали: спокойные, стойкие, твердые в вере отцов»412.
Вскоре случился такой громадный урожай дорогих культурных хлебов, что у Гарина, за вычетом всех расходов и убытков, очистилось свыше ста тысяч рублей.
Но «полным торжеством Лихушина была сельскохозяйственная выставка, первая в нашем уезде».
Князевские экспонаты получили первый приз, и это было справедливо413.
Таким образом, вторая попытка Гарина оказалась более чем успешной и не менее поучительной, чем первая.
А теперь попытаемся еще раз осмыслить изложенное.
Глобально, конечно, это история о том, что, вспоминая классику, «осчастливить насильно — нельзя».
Эксперимент Гарина-Михайловского обнажил большую часть проблем, стоявших перед русским сельским хозяйством.
Мы должны понимать, что фактически Гарин попытался в рамках одного отдельно взятого имения провести два варианта аграрной реформы, при которой создается образцовое крупное хозяйство и одновременно поднимается благосостояние крестьян.
Для темы этой книги эта история важна еще и потому, что ребром ставит одну из ключевых проблем дореволюционной публицистики — перспективы взаимоотношений помещиков и крестьян. Точка зрения левых народников была проста — помещики должны уйти из деревни, им там нет места.
Верно ли это?
Сам того не сознавая, Гарин провел контрфактическое моделирование, но не виртуальное, как H. М. Карамзин в «Письме сельского жителя», а самое настоящее, реальное.
Гарин по приезде дал крестьянам все, чего требовали народники всех мастей:
— землю сообразно рабочей силе семьи;
— дешевое пастбище;
— дешевый кредит — притом, что их платежи как дарственников были минимальны;
— материальную помощь при каждом удобном случае, а также школу и лечение.
А сверх того самого себя в роли доброжелательного совестливого руководителя, который, несмотря на приверженность капитализму как более производительной системе, о деревне рассуждает с легким социалистическим акцентом, который не очень думает о прибыли, а занимается, по понятиям того времени, филантропией больше нужного.
По обыкновенной таблице умножения он был обречен на успех.
По деревенской таблице — катастрофа была неизбежна.
Его комсомольский, как сказали бы в XX веке, — в хорошем смысле — задор и напор столкнулся с ватной стеной вековых предубеждений.
Его попытки рационализировать крестьянское хозяйство сообразно выработанной им программе, потребовавшей от князевцев приложения больших, чем обычно, усилий, они отвергли. Хуже того, они поступили с ним «своим средствием», как говаривал Г. И. Успенский, т. е. сожгли его имущество и фактически сделали его банкротом.
Почему?
Я вижу три главных причины.
1. Первая лежит в исторически сложившейся крестьянской психологии, построенной на глубочайшем врожденном недоверии к власти, к помещикам в первую очередь.
Да, какую-то роль в его поражении сыграло неудачное стечение обстоятельств (неурожайный год), однако главная причина кроется в дурной психологической наследственности крепостничества.
Изменить эту психологию могло только время и просвещение, появление нового поколения, вернее, поколений, прошедших через школу.
Крестьяне не верили в его искренность, его мотивация не входит в понятный им репертуар барского поведения — он либо «за крест» старается, либо «за душеньку».
Возможность искреннего сотрудничества не укладывается в их жизненный опыт[140].
До 1861 г. Гарин мог бы приказать, условно говоря, декретом Совнаркома делать по-своему, так же, как П. Д. Киселев волевым командирским решением внедрял картофель на поля государственных крестьян.
А в 1884 г. он может заставить их только экономически, поставив в тяжелое положение. Да, конечно, в лучших целях и с лучшими побуждениями, для их же пользы тянуть их в рай против их воли, но все это называется — «осчастливить насильно».
То, что при этом он часто готов расстелиться перед ними, их мало трогает, потому что их предубеждения как айсберг, который еще не готов таять, за ними — все «26 томов Соловьева», весь опыт предыдущей истории.
