Проведя очередной день в воздухе, Никита устало ввалился домой, и поняв, что сестра в очередной раз куда-то усвистала, разулся, и бросив ключи на полку в прихожей, пошёл на кухню.
Несмотря на то, что пилоты его покормили, да и в Жуковском имелась отличная столовая, есть почему-то хотелось неимоверно.
Зажёг плиту под чайником и заглянул в холодильник. Тарелка с котлетами стояла на верхней полке, а ниже, кастрюля с картофельным пюре, и компот в кастрюле побольше.
Подогрев себе еду в микроволновке, Никита сел, и нацелился вилкой на котлетку, когда раздался дверной звонок.
Мысленно проговорив нечто непечатное, он дошёл до прихожей, и распахнул дверь.
На лестничной площадке стоял неизвестный мужчина в распахнутой дублёнке, а рядом женщина в толстом пальто. В руках мужчина держал потёртый чемодан, а женщина большую сумку.
— Привет, племяш. — Мужчина нахрапом пошёл вперёд, но Никита не сдвинулся с места.
— Вы, кто?
— Я же родной брат твоей мамы, Сергей. Дядя тебе родной. — Недоумённо произнёс мужчина и снова ткнулся в грудь Никиты.
— А, тот самый который выгнал родную мать из дома, когда она стала помогать нам. — Никита усмехнулся. — Значит так. У вас пять минут, чтобы свалить в неизвестном направлении, потому что я сейчас вызываю милицию.
Он захлопнул дверь, и уже повернулся чтобы идти есть, как в металл что-то громко стукнулось несколько раз и раздался громкий крик:
— А ну открывай засранец! А то все зубы выбью!
Он резко распахнул вход, и уже замахнувшийся кулаком незваный гость, провалился вперёд, чтобы получить коленом в грудь, и свалившись на пол, тихо заскулить от боли.
— Ты кому там хотел зубы выбить? — Негромко спросил Никита, глядя сверху вниз и перевёл взгляд на женщину. — Тащи своего кухонного боксёра, куда подальше, иначе ночевать будете в милиции.
Снова захлопнув дверь, сел к столу, и почувствовал, как его трясёт от ярости. Захотелось выйти, догнать урода, и отметелить так, чтобы век помнил.
Постепенно успокоился и глядя куда-то в пустоту за окном, попивал компот, затем резко оставив стакан, метнулся в комнату, и полез в шкаф, где хранился их маленький семейный архив и достал старый тяжёлый альбом с фотографиями. Многие из них просто лежали между страниц не приклеенные, а что-то находилось в обтрёпанных конвертах со штампом фотоателье.
Все фото аккуратно подписаны мамой Никиты, и поиски не заняли много времени. Фотографии бабушки Ксении нашлись там, где снималась вся семья, и несколько отдельных, и даже в форме, с автоматом, видимо сразу после награждения.
Подержав в руках фотографии человека, которого он совершено не помнил, но испытывал глубочайшее уважение и любовь, Никита снова всё спрятал, вошёл к себе в комнату, и наколов на мольберт кусок ватмана, стал набрасывать контуры будущего рисунка.
Когда утром Варя влетела в комнату Никиты, ещё не остывшая от безумной ночи, замерла словно от удара. С мольберта на неё смотрела бабушка Ксения, только не бабушка, а молодая девчонка с горящими глазами, прижимая к себе букет с цветами, и глядя чуть исподлобья.
Лицо казалось настолько живым, что, Варя, даже потрогала бумагу, избавляясь от наваждения, и чуть коснувшись кончиками пальцев волос Никиты, тихо вышла из комнаты, напрочь забыв зачем она вообще заходила.
На стене в гостиной уже висела картина с папой и мамой, где они, сидели обнявшись в ромашковом поле, глядя с улыбкой друг на друга, а бабушку Ксению, он пристроил чуть в стороне, оставив место для портрета дедушки, погибшего под Калининградом, когда останавливали обезумевших англофашистов.
Для Никиты, рисование родственников носило очень личный характер. Он таким образом словно строил мост между своим нынешним состоянием, и тем временем, когда все были ещё живы.
