С многими из первых моих кафедральных преподавателей, я работал теперь бок о бок. Был среди них невысокого роста, коренастый Удальцов Вадим Антоныч. Носил он длинную шевелюру, густые палевые усы, и знаменит среди студентов был тем, что педантичнейше относился к оформлению практических работ. Из-за неверно поставленной запятой или помарки мог отправить студента переписывать "практику" на два-три исписанных листа в клетку.
Другим забавным представителем преподавательской братии был Сафин Рашид Эдуардыч. Перенес он в юности травму шеи, в связи с чем голова его утратила свойственную ей от природы свободу вращения вокруг вертикальной оси. Сложно выразился, а суть всего лишь была в том, что не умел Рашид Эдуардыч повернуть голову без того, чтобы предварительно не повернуть плечи и торс. Голосом при этом обладал он монотонным и тихим, отчего манера его вести занятия, и тем более лабораторные работы, была крайне комичной. Прозван он был еще предыдущим поколением студентов "Робокопом", в честь фантастического роботизированного служителя правопорядка из Детройта.
Набил я в процессе повествования руку угадывать справедливо возникающие вопросы читателя в отношении целей изложения отдельных сюжетных уточнений, а порой и целых эпизодов своей биографии. Ну к чему, спросит меня в лоб пытливый читатель, к чему нужны эти детали? О студенчестве, о заработках и нелепейшей университетской физкультуре, которой красная цена — отметка в зачетной книжке. Вроде бы прямой, простой и логичный вопрос. Однако вряд ли смогу я дать на него такой же однозначный ответ. Некоторые детали, которыми сыплю я, четко принадлежат сюжету, и как кусочки пазла дополняют пустоты основной истории, другие же самотеком выпрастываются за первыми, как из прорехи в мешке. Часть из них потом должны будут достроить меня самого, главное действующее лицо истории, а что-то возможно так и повиснет в воздухе, оставшись облаком моего воспоминания, не схваченным ветром сюжета. Как бы то ни было, я продолжаю.
Третьим отмечу я Хамовского Максим Игорича, доцента, читавшего мне "Моделирование систем" на вечернем. Я упоминал уже его привычку сморкаться и фыркать особенным манером, внутрь себя. Своеобразий у Максим Игорича имелось множество. Вел он себя то импульсивно, дерганно, а то напротив задумчиво и заторможенно, обращался к студентам не иначе, как "товарищчи", забавно выделял букву "Ч" в слове "что", и… безответственнейше выпивал. Нам, студентам, это не бросалось в глаза, ни разу в нетрезвом виде на занятиях он замечен не был. Узнал я об этом позже, уже работая в университете, встретив его как-то в неприглядном виде на кафедре. Потом подтвердили мне коллеги, что с зависимостью этой сражался Максим Игорич много лет с переменным успехом. Он зашивался, лежал в больницах, посещал анонимные курсы, но неизменно срывался, исчезал и обнаруживался в бессознательном состоянии в одной из удаленных университетских лабораторий. Его жалели, выхаживали, ставили на ноги, чтобы цикл его через определенное время повторился.
Здесь я, пожалуй, остановлюсь в ворошении воспоминаний о первых своих преподавателях и оговорюсь, что привел я их с умыслом, сыграли они определенную роль в главном сюжете. Все они работали на кафедре "Автоматизации и Информатики" до сих пор.
В те же годы, на занятиях по физике я познакомился с Ринат Миннебаичем. Он читал курс "Физики" для нас, младшекурсников и тогда уже отметил я его, зычноязыкого острослова. Геннадь Андреич в те времена никак с моей специальностью не пересекался, будучи ответственным за дисциплины старших курсов на авиастроительных факультетах. Он вел их и сейчас.
Добавлю два слова о мятежном своем отце. Сложные тогда я испытывал к нему чувства. Наш с ним разъезд, случившийся несколько лет назад, переживал я глубоко. Хотя и чувствовал, что невозможно матери моей продолжать с ним совместное проживание, да и не ей одной, всем нам, и Аленке, и мне, но долго носил я в себе неразваренный ком того разрыва. Отец вовсе не пропадал, заходил, и виделись мы. К тому времени дела его частично наладились, оказалось, что искусные руки радио-электронщика всегда в цене, и он нередко подкидывал мне и Аленке карманные деньги. При этом с большим трудом укладывалась в моей голове новая его семья, в которой появился уже ребенок. Старался быть я с новой супругой его вежлив, как только может быть вежлив страдающий в больничной очереди пациент. Правда состояла в том, что не умел никогда я быть скандалистом, а до отвращения был осторожен и приторно учтив даже с теми, с кем противно было мне разговаривать.
