Я не сразу поверил своей оценке "Удовл.", попросил поставить мне неявку, чтобы исправиться на пересдаче. Я набрал домой книг и конспектов, и три дня безвылазно запихивал в голову назначение электронных схем, узлов и каскадов. Но словно бы места в моей голове было недостаточно, знания не сохранялись в ней, высыпаясь вслед за перевернутыми страницами конспектов.
Я пришел на пересдачу, как хомяк с набитыми щеками. Взгляд мой был тусклый и сосредоточенный. Сдавала группа Кати Скитальских, но я не смотрел по сторонам и, кажется, даже не здоровался ни с кем, стараясь не рассыпать информацию. Я вошел в аудиторию одним из первых. Преподаватель узнал меня. Семенов Сергей Никитьич, доцент, кандидат технических наук. Он и теперь работает на соседней кафедре, двумя этажами выше. Невысокий, хрупкого телосложения, с вытянутым лицом, прямоугольными очками и седыми висками. Не сложились мои с ним отношения. Смотрел он на меня с осуждением, я чувствовал это и ежился. Нетвердое мое тогдашнее состояние только обострялось от тяжелого этого взгляда из-за прямоугольных очков между седыми торчками.
Я выбежал на сдачу первым. Россыпь бессвязной информации в моей голове, с большим трудом в тот час преобразовывалась в ряд упорядоченных бусин, нанизанных на линию ответа. Я сел перед Сергеем Никитьевичем, проигнорировав его усталый и чуточку насмешливый вопрос о том, не поторопился ли я с выходом. Я затараторил ответ, тыча шариковой ручкой в исписанный двойной листок в клетку. Когда я закончил, Сергей Никитьич безучастно констатировал: "Вы ведь пересдаете? Считайте, что на свою тройку вы пересдали". Я не поверил своим ушам. Попытался спорить, просить, раскрывал перед ним идеальную свою зачетную книжку в зеленой обложке. Он с усталым укором смотрел на меня, отказываясь спрашивать, помогать, входить в положение, смотрел на меня растрепанного, растерянного, потерянного, равнодушной каменной стеной, на которую налетела и рассыпался брызгами искр волна моей уверенности.
Я до сих пор не разобрался, что же тогда произошло. Действительно ли я расслабился и спасовал, или же была какая-то личная претензия у Сергея Никитьевича. Это был последний мой экзамен, сессия была закрытой, однако у меня пропал к учебе всякий интерес. Я засел дома, уткнувшись в компьютерные игры и перечитанные тома, в десятые разы брал штурмом пограничные поселения Азерота, умножал непобедимых демонов, спускался по пустынным тропам древних стран и наблюдал как непобедимый Конан сражается с древними колдунами.
Начался шестой мой семестр, а я почти не выходил из дома. Вернее выходил, у меня возник случайный знакомый — продавец дисков с компьютерными играми, который бесплатно давал мне их "погонять". Еще оставалась у меня физкультура, монотонный медитативный бег, который, как часть общеобразовательной программы, должен был закончиться на третьем курсе. В составе однокурсников я наматывал круги в старом ангаре лыжной базы, музыкой слышал отзывы на книги, большей частью прочитанные, изредка делясь мнением о той или иной игре. На лекциях я не появлялся, Коля при встрече с недоумением смотрел на меня. Как-то на улице я встретил Катю с Айдаром. Они держались за руки. "Где пропадаешь?" — отстраненно поинтересовался Айдар. Я и сам не знал где я пропадаю. Помню лишь участливый взгляд Кати, скользнувший по мне. Я пробурчал что-то неразборчивое и сбежал даже с того занятия, на которое собирался пойти. Желтый, грязный до окон икарус-гармошка вез меня по мартовским улицам, развозя снежную жижу. Я смотрел сквозь окна со слякотной коричневой вязью на спешащих пешеходов, студентов и несущиеся мимо здания, и не мог ответить себе на вопрос, что со мной происходит.
Кажется, я вышел из дома только дважды за четыре недели. Я мало спал, прятался, скрывался от сдавливавшей меня реальности за ролевыми играми и книгами. Мама сменила работу и возвращалась обыкновенно поздно. Аленка тоже проводила день с продленкой в школе, а потом отправлялась на спортивное занятие — в то время ее уже заметили и забрали в школьную баскетбольную секцию. Никто как будто не замечал моей подавленности, а я съезжал, проваливался глубже и глубже в собственную Сэллинжеровскую "пропасть во ржи". В какой-то момент я открыл на компьютере текстовый файл, пустой, и стал записывать. Это были волны, брызги, по большей части бессвязные, но их было много, очень много. Говорят, кто много читает, начинает рано или поздно писать. У меня был какой-то особенный случай, я не мог структурировать всю эту массу обострившегося своего сознания. Я бросался писать то о воде, стекающей в каскадном водопаде, то о работе дефибриллятора, то о переключении состояний транзисторов в микропроцессоре. Увлекаясь темой, из бессвязных описаний рождались периодически подобия сюжетов, коротких, на страницу, и подлиннее, страниц на пять. Я боролся с этими потоками, с переменным успехом выстраивая из них обрывки рассказов.
