Я попал в новую студенческую группу, к совершенно незнакомым студентам, с тем важным отличием от перевода трехлетней давности, что не был я больше новичком, напротив, полностью освоился в университетских кулуарах. И хотя похвастать полезными знакомствами, наиболее ценным активом подобных знаний, я не мог, однако же всегда неизъяснимо легче было мне среди знакомых коридоров, с уютными проводами, провожающими меня в каждый новый путь вехами пластиковых петель, притороченных к потолочному плинтусу. Меня узнавали в деканате и ректорском крыле. Подписывая мое восстановление, проректор по научной работе пожаловался мне на перебои со связью и я в ответ удрученно попенял на плохое качество медной пары, закупаемой складом на нужды АТС.
В те времена учебная программа менялась каждый год, и вдобавок к стандартной нагрузке курса, мне пришлось досдавать разницу за прошлый семестр — экзамен вместо зачета. Мне повезло, преподаватель "Математической статистики", по совместительству руководитель спонсорского учебного центра Фамусов Юрь Сергеич, очень уважал отличников. Он был большой любитель поговорить за жизнь, в частности покичиться знакомствами с профессорами американских вузов, порекламировать богатый западный образ жизни, в противовес отечественному, нескладному и мало предсказуемому. Занимал он рассуждениями большую часть своих лекций, умудряясь при этом компактнейше выдавать необходимый учебный материал в оставшиеся двадцать-тридцать минут. Юрь Сергеич помнил меня с прошлого года. Он не стал даже требовать пересдачи, вместо этого рассказал предлинную историю о различиях в отечественном и американском образовании, посетовал на большое количество стресса у студентов-отличников и поставил мне "Отлично", в дополнение к прошлогоднему "Зачету".
Этот новый семестр, возвращение, странным образом поменяли меня. Я вступил в старую реку с новыми силами и даже как будто внутренне преобразился. Я не сделался душой коллектива, не стал общительным и открытым, но при этом в независимости и отвлеченности моей перестал я чувствовать ущербность и слабость. Кругозор мой расширился, я с интересом вовлекался в кафедральные научные дела. По результатам одной из лабораторных работ, у меня состоялся разговор с завкафедрой Олег Палычем Кругловым о том, что при определенном желании, я мог бы помочь с разработкой учебного лабораторного стенда. Система демонстрировала студенту цифровые методы восстановления затухающих аналоговых сигналов, использующиеся в том числе в телефонии. И хотя опыт мой телефонный был смешон — скрутка проводов да прозвоны, — я с интересом взялся за дело и несколько следующих лет успешно сопровождал лабораторный стенд, а потом и вел на нем занятия.
Не обошлось без жертв в тот год.
Я по-прежнему робел перед отцом и новая моя уверенность, набранный вес в учебных делах, не преобразовались еще в качественно новое отношение в семье, вернее в разбросанных лоскутах ее. Однако неизвестный, независимый я уже проскальзывал, показывался то тут, то там, подобно булавкам, торчащим из головы Страшилы из Изумрудного города. На очередном дне рождения, в кругу своих друзей и родни, отец решил прилюдно отчитать меня за подарок, не понравившийся ему. Он проделывал подобные показательные порки и раньше, таков был один из методов его воспитания, они замыкали меня еще больше в себе, удерживая на лице холуйскую улыбку в ответ на укоризненные взгляды присутствующих. Но тот конкретный случай был для меня ударом под дых, той самой весной, когда жизнь моя заиграла новыми красками, и у меня проснулся некоторый натуральный интерес к окружающему миру, я вдруг окунулся в свой возраст пятилетней давности, в гремящее маскулинное чувство превосходства нетрезвого отца, считающего себя вправе оскорблять и унижать близких. Я запомнил навсегда его убежденный громкий голос, порицающий меня, и поддакивающее его окружение. Я плакал тогда, двадцатилетний молодой человек, покидая его застолье, подгоняемый отцовским криком, что я сам еще вернусь к нему с просьбой о прощении. Я не вернулся. И не разговаривал с отцом после этого несколько лет.
Вслед за этим, на одном из программных дисков, что носил я от знакомого своего торговца, я приволок компьютерный вирус, который методично прополол и вытер самописные мои вирши. Болезненно детализированная повесть моя успешно сгинула вместе со всем остальным, что хранилось на домашнем компьютере. Я обратился к нескольким искусным знатокам по восстановлению жестких дисков. Мне восстанавливали ненужные музыкальные записи и картинки, но так и не смогли восстановить самое важное — мои тексты. Были ли они так драгоценны? Смог бы кто-то оценить их помимо меня и моей восхищающейся мамы? Вряд ли. Безусловно, это была часть меня, кусок моей странной подростковой души. Я рассматриваю их теперь как некую необходимую дань, которую пришлось мне заплатить за обновление себя, как некоторую отмершую змеиную шкуру, которую сбросил я, чтобы новая, рифленая, жесткая заняла ее место.
