Однажды ко мне приехал Коля, выяснить, где же я пропадаю. Я был дома один, разглядел его в глазок, но не открыл двери. Я не знал, что ему сказать, да и не хотел никому ничего говорить, мне как заправскому наркоману хотелось поскорее вернутся в свой уютный мирок, с открытым текстовым файлом и мыслями, мыслями.
Потом короткие записи перестали удовлетворять меня, я решил соорудить что-то серьезное. Смешав опыт прочитанных книг и компьютерных статей, я принялся за длинную повесть, неизменно натыкаясь на понимание, как же мало я в действительности знаю. Как скуп, ограничен запас моих знаний, чтобы полноценно и всесторонне описать хотя бы темный подпол в деревенском доме, или рычажный механизм арбалета, или работу осциллографа, или диодно-транзисторную логику. Я остановился на половине пути той полутораста-страничной фантастической повести, решив "подучить матчасть", заняться специальной литературой. Моей глыбой мрамора было повествование, кособокое, бесструктурное, от которого требовалось не столько отсечь лишнее, сколько наполнить его знанием настоящей жизни. Я бегал в университетскую библиотеку и брал книги, чтобы запомнить, набраться, заполнить голову самой разной информацией, интереса к которой никогда не замечал в себе, которой как оказалось крайне мне недоставало. В определенный момент я отважился дать прочитать свои литературные потуги матери и отцу, которые отреагировали на них в духе своих характеров: мама восхитилась, отец покачал головой — как можно писать о том, чего не пережил.
Это было кажется в середине мая, когда, закончив шлифовать свои незаконченные двести страниц, я вдруг осознал, со всей отчетливостью, что катастрофически проваливаю учебу. Я бросился наверстывать упущенное, окрыленный, чувствующий некоторую обретенную силу после затяжного провала, ночей, проведенных над исковерканными странными текстами. Оставались смешные две с половиной недели до сессии, а у меня был чистый лист посещений целого семестра и только по физкультуре ведомость посещаемости указывала, что я все еще студент.
Я сдал физкультуру и еще пару зачетов. А потом, как и два года назад, был долгий разговор в деканате с Робертом Олеговичем. Я сбивчато объяснялся, вот где пригодились мои навыки выстраивания драматической истории. Сюжет взаправду получился с накалом, я добавил в него эмоций, упомянул похороны родственников, в самом деле случившихся недавно, тяжелую смену работы матери, весь этот ком плохо-переплетаемых событий, приведших, якобы, к моему долгому отсутствию.
Роберт Олегович не имел возможности мне помочь. В ситуации, когда сессия уже началась, он мог разве только посочувствовать. Росчерка пера заместителя декана было недостаточно чтобы закрыть целый семестровый долг посещений, экзаменов и зачетов. Но Роберт Олегович все-таки выручил меня. Он отправил меня в академический отпуск на полгода с тем, чтобы я восстановился на третьем курсе на год младше, в аккурат к началу пропущенного семестра. Это, впрочем, не означало, что я становился свободным как ветер на ближайшие полгода. Роберт Олегович отправил меня отрабатывать долг сотрудником технической поддержки на университетскую телефонную станцию.
Автоматическая телефонная станция университета была изолированным островом в раскидистом государстве административно-хозяйственного блока университета. Она обеспечивала связью все учебные корпуса, в каждом из которых на нижнем этаже пряталась просторная зала, наполненная стройными металлическими рядами станционного оборудования. В самых старых зданиях, первом, третьем, высились еще стойки древних декадно-шаговых АТС. В определенный момент их начали заменять на более современные координатные, но процесс так и не был закончен. Ветхими лохмотьями свисали с рам провода и контакты, с аппаратуры периодически приходилось смахивать паутину. Телефонная станция вызывала у меня ощущение подвала заброшенного замка.
Работники университетской АТС делились на две устойчивые группы. В первую входили постоянные сотрудники, возглавляемые невысокой, выдающихся бедер и груди, густо напомаженной начальницей. Она была крупной рыбой, хищником вузовской административщины. При ней состояли инженеры-секретари — барышни, исторически обслуживающие собственно станции, а также исполняющие функцию телефонной справки. Да-да, у университета была справочная! Она ведала информацией о номерах любого сколь-нибудь значимого университетского отделения или сотрудника и по-совместительству принимала заявки на ремонт внутренней телефонной связи.
