В однокомнатную квартиру ленинградского проекта, в которой проживал я в настоящее время, переехал я года через полтора после того, как наши с Катей отношения закончились. Как упоминал я, расстались мы мирно, по обоюдному, так сказать, согласию. Удалось нам сохранить дружбу, если только отношения со мной можно называть дружбой, равно как браком то, что было у нас с Катей. С тех пор, как жил я один, Катя иногда приезжала ко мне, просто так, по-дружески. Не знаю какие чувства управляли ею. Вела она себя по крайней мере, как заботливая мать или сестра, зная прекрасно об ограниченной приспособленности моей к полноценному бытовому существованию. Проверяла и подсказывала мне, в какой части квартиры требовалась… кхм… уборка и стирка, дополняла холостяцкий мой холодильник существенным блюдом, которое растягивал я потом на неделю. Периодически Катя с мамой звали меня к себе, хотя довольно давно заглядывал я в последний раз. Старался я избегать этих визитов, чувствовал себя почему-то виноватым перед Катиной мамой. Разговоры с ней, даже на общечеловеческие темы, словно бы подталкивали нас с Катей к мысли о том, как опрометчиво и глупо поступили мы, разойдясь.
Пока Катя хозяйничала, я послушно слонялся за ней. Первым делом она придирчиво оглядела квартиру и надавала мне ценных указаний по наведению порядка. Затем Катя переместилась на кухню, где развела кипучую деятельность. Со стороны это должно быть выглядело забавно, как подруга моя, налетевшая как тайфун, отвешивает командирским тоном распоряжения. Мы и сами посмеивались, по мере того, как весь дом мой вовлекался в уборку.
После того, как внимание Катино сосредоточилось на стряпне, и я стал ограниченно предоставлен сам себе, мне пришла в голову мысль о завтрашнем выступлении. И вправду, глупо было не воспользоваться присутствием нового человека. Собрав в охапку наметки мои на кафедральный доклад, я перебрался на кухню репетировать.
Слушателем Катя была отличным. Помнил я это еще со времен кандидатской своей диссертации. Она следила за содержанием, давала советы по упрощению, указывала на слабые места. На основной части, где Геннадь Андреич должен был напустить в глаза пыли, дать историческую справку, я споткнулся. Часть эта, совсем по духу мне не близкая, вышла у меня корявой. Принялись мы с Катей ее править и провозились над этим с полчаса. После этого я вкратце рассказал, какой предполагается демонстрировать эксперимент, и перешел к заключению.
Его пришлось экстренно прервать, потому что приготовился ужин, в виде сложно тушенных овощей с курицей, который принялись мы немедленно поглощать, обжигаясь и подшучивая. Блюдо получилось, как бы его получше охарактеризовать, взрослым, такие готовят в больших семьях, явно не холостяцкий упрощенный перекус. Как обычно, Катя настряпала большую сковороду, на неделю вперед.
После застолья я заварил чаю и принялся мыть посуду. Вернулось ко мне ощущение, что Катя пришла неспроста, она тушевалась, мешкала, будто не решалась начать разговор.
— А остальные готовы к завтрашней репетиции? — спросила Катя.
Этого я не знал, конечно. Я свою-то часть готовил второпях, после многократных напоминаний Олег Палыча. Я сказал, что виделся сегодня с Толей, он показал мне результаты эксперимента на старой и новой моделях. Получилось один в один.
— Как Толя? — поинтересовалась она.
— Не знаю, если честно. Сегодня отстраненный был какой-то.
Мы замолчали. Я налил нам крепкого чаю в большие белые чашки и открыл пачку печенья, которую принесла Катя. В затянувшуюся паузу я собрался уже продекларировать заключение своего доклада, когда Катя снова заговорила:
— Мы с Толей в кино ходили в субботу.
Она выжидательно посмотрела на меня. Я снова почувствовал немой вопрос к себе, как тогда с Анатолием. Я уткнулся в чашку с дребезжащим отражением кухонной лампы.
— Да, Толя говорил мне. Даже название вроде бы сказал.
Катя смотрела на меня, а я в чашку. Собственно, ведь ничего не было в том, чтобы двое друзей сходили вместе в кино. Даже если знакомы они были через кого-то третьего, которого с ними в кино не было.
— А я не помню даже, что делал в ту субботу.
Помнил я прекрасно субботу ту пасмурную, и как ходил я одиноко по скверу с полуголыми озябшими деревьями и заснеженными скамейками.
— Толя… — начала Катя, но осеклась. — Мы говорили про ваше новое сооружение, функция времени, как вы его назвали.
Я ухватился за эту лазейку, желая скорее закончить разговор о походе в кино, в которое ходят вовсе не затем, чтобы обсудить математические формулы.
— Сооружение наше по-прежнему недосооружено. Я вчера еще возился до трех ночи с ним.
Катя отпила чаю.
— Помнишь наш разговор пару недель назад? Про то, что Толя очень неуверенно чувствует себя с новой твоей моделью?
Я кивнул. Будто-бы я уверенно себя чувствовал с новой формулой.
