— Так вот, он стал всерьез задумываться о том, чтобы оставить работу над новой моделью, — она прерывисто вздохнула, — Вернее, как порядочный человек, хочет закончить свою инженерную часть, программистскую, но потом заняться чем-то своим, может быть вернуться к вашей прежней работе по интерполяциям и развивать ее.
Это было серьезной новостью. Кризис самооценки Анатолия оказывался серьезнее, чем относился я к нему изначально.
Я молчал, хотя наряду с известием, крутилась в моей голове злая мысль о том, как глупо все-таки, что говорю я об этом с Катей, играя в сломанный телефон, а не напрямую с Анатолием, с которым проработали мы бок о бок кучу лет.
— Но ты не подумай, пожалуйста, что он меня попросил об этом рассказать, — Катя заметила на моем лице смену выражения и заговорила быстро-быстро. — Он поговорит с тобой сам, но сделать это хочет попозже, после ваших министерских комиссий. А я не смогла держать это в себе и вот приехала. Не знаю, я действительно не знаю, что тут можно сделать. Может быть смягчить как-то известие, ты ведь можешь очень быстро сжечь мосты, а я этого меньше всего хочу. Я говорю ему, что делает он глупость, и большое будущее у вас и функций ваших сложных. Он вроде бы соглашается, для виду, но я вижу, что решил он все для себя уже, не верит он в то, что есть в нем какая-то ценность в исследовании кроме инженерной. Может быть ты, как непререкаемый Толин авторитет, уговоришь его?
Она перевела дух и в глазах ее я увидел отчаяние.
— Я… попробую, — выдохнул я задумчиво.
Мысли мои скакали, я думал о том, что Толя здорово освобождал мне руки своей обязательностью и расторопностью, что теперь, скорее всего, придется мне дописывать наш лабораторный стенд с помощью одного только Коли. Как не вовремя случилась наша размолвка неизвестного свойства, а может быть известного и вполне очевидного, начавшись с незаконченного, подвисшего разговора о походе в кино.
— Вот ты уходишь в себя, Боря, и снова оставляешь меня в глупой неопределенности, и не могу я ничего поделать, — услышал я всхлип Кати.
Остаток ужина я успокаивал Катю, обещая сделать все возможное в ситуации, в которой похоже сделать было ничего нельзя. Потом я провожал ее до автобуса, и по дороге, когда улеглись основные страсти, рассказал ей все-таки заключительную часть доклада, содержащую намек на то самое моделирование человеческой памяти, к которому поступательно приближались мы, усложняя квантовую нейронную сеть. Она уехала в полупустом автобусе успокоенная разве только тем, что выслушал ее кто-то и разделил горечь.
Я вернулся домой, и, в условиях окончательно рассеявшейся моей сонливости, заварил еще чаю и приступил к тому, что собирался сделать еще вчера — посмотреть в программном коде Анатолия на функцию учителя нейронной сети. Не было теперь у меня уверенности, что Толя останется со мной до конца реализации.
Странное дело, но утром, после второй подряд бессонной ночи, с украденными парой утренних часов, я чувствовал себя гораздо лучше, чем вчера. Повисла где-то между висками, охватывая область затылка, тяжесть в форме подковы, но она будто бы не мешала мне, может быть только ощущал я легкую вялость. Защитный механизм моего организма словно выключил из моей памяти прошлый вечер и полночную возню с программным кодом. С болезненной сосредоточенностью думал я о только докладе и еще, частично, об Анатолии, и предстоящем нашем с ним разговоре.
Я приехал в университет ко второй паре, на практическое занятие. По дороге, в автобусе, я прокручивал в голове главные тезисы доклада.
Ситуация несколько поменялась, со времени первого объявления о министерском визите. Комиссия не желала более видеть пожилой, бывалый кафедральный состав, а просила наряду с ректорами и деканами, привлечь к участию новое поколение преподавателей и научных сотрудников. Особенной молодежью кафедра наша похвастаться не могла, поэтому сконструировали мы некоторый компромиссный вариант.
Олег Палыч собрал нас в своем кабинете в начале обеденного перерыва. В тесном помещении, уставленном мебелью — шифоньером, письменным столом и книжным шкафом, — мы собрались, в составе пяти человек, стиснувшись и распределившись кто как между полированными углами. Присутствовали: я, Анатолий, рыхлый и широкий Вадим Антоныч Удальцов, со светлой, густой шевелюрой, и Рашид Эдуардыч Сафин, неподвижный как статуя, облокотившийся спиной о шифоньер, скрестивши на груди руки. Сидел один только Олег Палыч, за своим столом, остальные стояли, скорее из вежливости друг к другу, так как в кабинете было еще два стула.
Я немного нервничал из-за Геннадь Андреича. Звонил ему домой и на кафедру, но так и не дозвонился. Вспоминал я дрожащее его подавленное состояние позавчера.
С Толей мы поздоровались как обыкновенные коллеги по работе.
