Она еще раз проверила лошадей: основную и сменную; и снаряжение. Удостоверилась, что не осталось на ней отличительных знаков и особенного именного оружия, по которым можно было принять ее за высокопоставленного императорского военного. Потом забралась в седло и потянула за поводья. Лошадь неторопливо понесла ее по каменистым тропам предгорий Тянь-Шань.
"Фейерверки!" — думала Вэнь Нинг, покачиваясь в седле, — "Я покажу детям фейерверки, каких они еще не видели!"
Она представляла, как над зеленой долиной, оставляя дымчатый искристый след, взлетают стремительные огненные птицы, и восторженно кричат и хохочут дети.
Из-за громоздкой скалы, которая будто бы съехала по склону с вершины, и теперь торчала обломком исполинского зуба, Вэнь Нинг провожала пара глаз. Когда Чжу Тао упомянул о всаднике, Чангпу врос в камень. Он не сомневался, что вовсе не искусного императорского шпиона заметил внимательный воин на обратном пути, а его, неопытного Го Чангпу, увязавшегося за таинственным отбытием отряда Кианг Лея с самым страшным, виденным Чангпу оружием.
Юноша привязал лошадь поодаль и пришел пешком, когда убедился, что основной отряд уже отбыл.
Чангпу стал свидетелем сначала прибытия Цзуг Дэя, который не потрудился даже объясниться с Фенгом, а заколол его быстро, тихо, профессионально. Видел, как Цзуг Дей окликнул Кианг Лея. Он почти бросился на помощь генералу, в справедливости действий которого не сомневался, когда заметил возвращающегося Чжу Тао. Телохранитель генерала проворно соскочил с лошади у тела Фенга и побежал к возам.
Потом был бой и огненная струя, воспламенившая обозы.
Разговор Кианг Лея и Чжу Тао молодой поэт расслышал до мельчайших подробностей. Он едва не вскрикнул, услышав настоящее имя генерала — Нинг.
Показаться Го Чангпу не решился, зная, как суров был нрав Чжу Тао. Схоронившись, он дождался, пока тот уехал на север, а Нинг на юг. Потом снова выглянул на тлевшее пепелище. Совсем стемнело, но обгоревшие остатки страшных генеральских орудий все еще озаряли лощину вспышками пламени и угольными глазками, источая едкий дым
Он вгляделся в поляну. Ему показалось, он заметил в дыму движение. Что-то светлое, будто полотнище палатки двигалось среди огней. Может быть это Кинг Лей вернулся и ходит там, среди своего скарба, ищет потерю? Юноша осторожно выбрался из-за скалы и пригибаясь двинулся вниз по склону. Он разглядел человеческую фигуру.
Она стояла к нему спиной. Женщина? Он различил высокую прическу с инкрустациями, затылок и наброшенную на плечи расшитую накидку с деревьями, черепахами и драконами. Вокруг нее вспыхивали и гасли искры, она словно парила в неестественно чистых одеяниях над чадящим разбитым полем брани.
— Подойди, Го Чангпу, не бойся, — мелодично сказала она.
Чангпу вздрогнул. Потом выпрямился в полный рост и сделал несколько осторожных шагов вперед. Си Ван Му, а это была она, обернулась к писарю, звякнув серьгами и ожерельем, и окунула его в очерченные озера бездонных глаз на выбеленном лице.
Под тяжестью ее взгляда он задохнулся.
— Сегодня ты стал свидетелем великой тайны, Чангпу, — сказала она. — Чужой тайны, которую надлежит тебе бережно хранить.
Он не мог говорить. Его будто распирало невероятное воодушевление, он готов был слушать, подчиняться, соглашаться на что угодно. Нет, никогда он не раскроет услышанной тайны!
— Ты ведь поэт, Чангпу? Сможешь ли ты носить столь дивный сюжет в себе, не навредить Кианг Лею и его семье?
Да, он сможет, он никогда не смог бы навредить возлюбленному генералу. Ни словом, ни действием, ни даже намеком.
— Позволь, я сделаю тебе подарок. Красивое женское имя. Это имя принадлежит цветку, что посадил отец Кианг Лея, в честь дочери. Возьми его, вот оно — Хуа Мулань (цветок орхидеи).
Го Чангпу все еще благоговейно молчал, не в силах произнести ни звука.
— А теперь иди, Го Чангпу, чтобы Чжу Тао не хватился тебя.
Юноша послушно кивнул, обернулся и зашагал прочь. Стало совсем темно и только луна освещала ущелье и торчащую скалу. Когда Чангпу проходил мимо скалы-зуба он вдруг осознал, что нашел сюжет для, пожалуй, величайшей из своих поэм. Го Чангпу шмыгнул носом и резво побежал вверх по склону, туда, где оставил лошадь.
— Борис, Боря! — донеслось до меня словно издалека.
Я открыл глаза с тяжелым ощущением дремы. Веки совсем не хотели разлепляться, словно кто-то насыпал мне под них песка. Где-то глубоко-глубоко растворялся заливистый детский смех.
Постепенно окружающее прояснялось. Я сидел в первом ряду учебных парт в просторном помещении, меня окружали придвинутые к стенам столы с компьютерами. Прямо перед собой я увидел что-то большое, цвета неба, шевелящееся, издающее звуки.
Образ в конце концов выкристаллизовался в Анатолия, здоровенного, в голубой рубашке. Он смотрел на меня встревоженно и звал по имени.
Ощущения и воспоминания возвращались ко мне, я заспанно огляделся. Конечно, наша большая кафедральная лаборатория с белыми люминесцентными лампами. Я узнал сдвинутую ширму, разглядел подступающие сумерки за окном, и окончательно вспомнил нашу не совсем удавшуюся репетицию.
