Скорость обработки информации в нашей голове ограничена. Ограничена чисто физическими, естественными причинами. Каким бы мощным ни был процессор в компьютере, сколько бы ни увеличилась в ходе научного прогресса его тактовая частота, в материальном мире неизбежно существует предел возможностей для любых приборов и организмов. Значит, придется ограничивать и скорость ее поступления. Ведь если сломать эти искусственные барьеры, как знать, что может случиться с человеком? Что будет, если данные начнут поступать к нам быстрее, чем мы сможем их обрабатывать? Возможно, человек просто сойдет с ума, станет неадекватен, «зависнет» от объема знаний, которые он будет не в состоянии «переварить».
С Малаховым Арсений встретился на Казанском вокзале. Был ясный субботний день, один из последних еще относительно теплых дней поздней осени. Коллеги собрались на профессорскую дачу, чтобы вдали от посторонних глаз, в спокойной уединенной обстановке поэкспериментировать со своими далеко неоднозначными идеями. Евгений Михайлович был настроен более скептически, чем его юный друг, но плох тот учитель, который не позволит ученику самостоятельно убедиться в собственных заблуждениях.
Несмотря на хорошую, солнечную погоду, электричка оказалась почти пустой. Москвичи завершили дачный сезон, полностью погрузив себя в хлопотный, суетный ритм большого города. Наступившая осень изменила их привычки, а вместе с ними и обычное времяпрепровождение выходных дней. Загородные прогулки и свежий воздух сменились походами по магазинам, детскими мероприятиями, театрами и выставками, ресторанами и ночными клубами. Московские дороги, в летние выходные неправдоподобно пустынные, теперь забивались пробками даже в ранние утренние часы.
– Знаешь, о чем я тут думал, Арсений? – устроившись в вагоне пригородного поезда, почти сразу начал привычный разговор Малахов. – Я пытался представить себе, что же такое элементарные частицы в рамках нашей новой теории. Что если они принадлежат не нашему трехмерному пространству, а другому, четырехмерному, миру? Что если наше пространство, надвигаясь в своем расширении на все новые и новые участки информационной матрицы, вызывает из нее частицы к реальной жизни и использует их для реализации материи? Ведь мы не можем пометить электрон, чтобы чуть позже с уверенностью утверждать, что это по-прежнему та же самая частица? Вдруг струны не увлекаются пространством вовсе, а оно лишь заставляет их вибрировать в нужной моде в течение кратчайшего промежутка времени их пространственного совмещения, воспроизводя тем самым заданную программу в материи? И мы каждый раз наблюдаем по факту уже другие частицы, рожденные другими струнами. Преемственность состояний макрообъектов лишь иллюзия, которая проявляется потому, что близкие сечения информационной матрицы поддерживают гладкость видимых переходов.
– Ну а как же ускорение частиц на синхротронах? Или другие эксперименты? Мы же задаем условия и обнаруживаем результаты их поведения в строго определенных, ожидаемых рамках, – возразил Арсений.
– Да, но кто сказал, что эти рамки обязательно выполняются для одной и той же частицы? Ведь мы не наблюдаем частицу постоянно в процессе эксперимента, а лишь обнаруживаем следы ее присутствия в некоторые, сугубо определенные, моменты времени и места.
– Я не очень понимаю, что вы хотите сказать, профессор.
– Представь, что ты смотришь старый легендарный футбольный матч в кинотеатре и видишь мяч, который перелетает из правой части экрана в левую. Экран плоский, он отражает проекцию объемного, трехмерного мяча на плоскую пленку. Сколько мячей существует?
– Где?
– Вопрос в точку. Именно что «где»! В нашей трехмерной жизни мяч один. Он летит себе слева направо и в ус не дует. А сколько мячей в иллюзорном двухмерном мире киноэкрана? Их столько, сколько кадров успевает пробежать перед лучом проектора за то время, пока мяч пролетает из одной части экрана в другую. Один мяч умирает, уходит в небытие, если небытием считать пленку, намотанную на катушку. Но его тут же заменяет следующий, рожденный в экранном мире пусть немножечко, но уже в другом месте.
– Ну так это же кинематограф. Он изначально дискретен. Не хотите же вы сказать, что и наш мир тоже прерывен?
– А почему нет? Это вполне возможно. Если существует понятие атома в древнегреческой интерпретации как конечной, более неделимой субстанции, то и мир должен быть дискретен, то есть прерывен по определению. А если он дискретен в пространстве, почему бы ему не быть дискретным во времени? Тем более что в нашей теории время – лишь одно из направлений пространства.
Арсений задумался. Несколько минут молча размышлял, уставившись в окно электропоезда. За окном мелькали промышленные урбанистические городские пейзажи. Аргументов для возражений не находилось.
– Ну хорошо, допустим, вы правы, – вернул он разговор с гипотетической кинематографической аналогии обратно, в сугубо научное русло. – Что же получается, какая модель мира?
