Вика к своим материнским обязанностям относилась ответственно и четко, будто по учебнику, строго выполняла заученные действия, часто доводя до абсурда скрупулезность исполнения своих функций. Она четко видела цель и стремилась достичь ее любой ценой, не допуская ни малейших отклонений от намеченной программы. Она будто бы исключила себя из чувственного и мыслительного процесса, полностью сосредоточившись на рутинных механических операциях. Иногда, чтобы добиться своей цели, она действовала весьма изобретательно, только вот часто в подобных действиях не было совершенно никакой необходимости.
В какой-то момент, вскоре после введения искусственного прикорма, у малышки значительно снизился аппетит. Мама впала в недосягаемую извне, непрошибаемую прострацию и упорно продолжала пытаться во что бы то ни стало впихнуть в дочку нужную норму еды, ужасно расстраивалась, когда это не получалось. Поскольку не получалось это практически никогда, переживания только усиливались. Что бы ни делал Арсений, успокоить Викторию не получалась. Сначала он пытался аргументированно объяснить ей всю беспочвенность опасений. Когда это не возымело ровным счетом никакого эффекта, прямо запретил ей прибегать к любым усилиям при кормлении ребенка. Сколько съела – столько и съела. Пока не заметили отставания физических параметров, беспокоиться не о чем. Но и это не помогло. Тогда он и сам начал нервничать, представляя, какие баталии на пищевом фронте разверчиваются в его отсутствие. Не раз скандалил, даже кричал на жену, но все зря. Она упорно продолжала впихивать в девочку порцию еды в соответствии со среднестатистическими нормами.
Чем больше они ругались, тем хуже становилась ситуация. Во всем остальном Вика оставалась вполне адекватным человеком. Пока дело не доходило до кормления. Тут ее будто переклинивало. В результате ему это надоело, он сдался, плюнул на все, понадеявшись, что этот постоянный прессинг, оказываемый на ребенка, все же не вызовет необратимых последствий для его психики. А Вика… Ну что ж поделать, коль уж ей так хочется – пусть страдает. Его совесть чиста, он сделал все, что мог.
Удивительно, но лишь только он отпустил ситуацию, она сразу же нормализовалась. Дочка стала чуть лучше кушать, жена – чуть проще относиться к ее слабому аппетиту. Чем легче проходило кормление, тем лучше ела Снежана. Чем лучше она ела, тем проще становилось ее кормить. Эта закрученная в правильном направлении спираль очень быстро и кардинально решила возникшую проблему.
Арсений в девочке души не чаял! Мужчины почему-то всегда больше хотят сыновей, а любят сильнее дочек. Если даже малышка на первых порах и недополучала материнской любви и нежности, потеря эта с лихвой компенсировалась отцовским расположением. А уж что касается деда, то он и вовсе растаял раз и навсегда от первой же детской улыбки и отдал в полное распоряжение внучки все свое огромное любящее сердце без остатка! Он отмечал каждый ее день рождения, но не раз в год, и даже не ежемесячно, а каждую неделю. Если не мог приехать, то непременно звонил и поздравлял родителей, обязательно покупал небольшой подарочек и передавал при встрече либо с ближайшей оказией. А уж когда приезжал, то сразу же брал малютку на руки и отобрать у него ее получалось только силой.
Она же щедро возвращала повсюду вокруг себя переданное ей тепло и заботу. Будто маленькое рыжее солнышко взошло в отдельно взятой квартире и наполнило ярким светом жизнь каждого человека, который попадал в поле ее действия. Дед называл ее принцессой, а отец – «моей маленькой волшебной феей». И никто из них уже не мог представить себе, как когда-то мог жить без этой девчушки.
Долгих девять месяцев микроскопический живой комочек растет где-то совсем рядом, в материнской утробе, и невозможно предугадать, кто же он такой, как будет выглядеть, с каким родится характером, кем станет. А как много зависит от этого! Он может сделать жизнь родителей прекрасной и удивительной, а может превратить ее в сущее наказание. Но если ребенок зачат в любви, рожден в любви и растет в любви, то никогда не сможет разочаровать своих родителей!
– Профессор, я инвертировал нашу пирамиду! – прокричал прямо с порога Козырев, буквально ворвавшись в рабочий кабинет Малахова.
Евгений Михайлович оторвался от какого-то расчета, поднял голову и поправил очки. Положил ручку на стол. Жестом указал на стул.
– Теперь давай, все то же самое, но спокойно и подробно. С чувством, с толком, с расстановкой.
Арсений присел на краешек стула, положил локти на стоящий рядышком стол и продолжил таким же возбужденным, но менее громким голосом:
– Я инвертировал пирамиду! Ну помните, мы вычислили форму, которая создает внутри себя максимальное искривление пространства? Мы еще тогда переживали, что фокус находится слишком близко к вершине, поэтому практически невозможно расположить там сколь-нибудь масштабный объект. Ну если, конечно, не строить еще одну пирамиду Хеопса. Потом Сафин доэкспериментировался до того, что до сих пор лежит в коме.
– Ну помню-помню! Как же, забудешь такое!
