– Ладно, бог с ними, с твоими забегаловками, но ты сам увидишь, что, если дойдет до третьей стадии, именно тебе придется хуже всех. Да ты вон на Италию погляди! Они как велят тебе закрываться в шесть вечера из-за комендантского часа – тут ты и пожалеешь, что не скинул к чертям это правительство; и закуски твои, и концерты – все полетит псу под хвост!
– В шесть вечера закрываться? Ну уж нет, ни за что!
– В Падании все подчинились как миленькие, взяли под козырек – и готово дело!
– А ты все еще веришь в Сальвини? – удивился Эрик, куда менее правый, чем Альбан.
– Да не ломайте вы себе над этим головы, – осадил их Грег, ставя чашки на барную стойку, – не родился еще во Франции человек, который сумеет закрыть сто пятьдесят тысяч баров и ресторанов.
– А у тебя выбора не будет: на третьей стадии либо закрывайся, либо садись в тюрягу, как вот оно у этих в Китае.
– Если до такого дойдет, залезу в ящик и свалю отсюда как Карлос Гон.
– И куда это ты свалишь, в Ливан?
– Нет, в Андорру, у меня там невестка живет.
Саид, самый сдержанный из троих, заявил с апломбом философа:
– Да в любом случае, на третьей стадии, как говорят, никого вообще на улицу выпускать не станут, так оно будет без разницы, работают бистро после шести вечера или нет.
– И что, если вас не будут выпускать, вы прекратите эти свои демонстрации?
– Не дождутся!
– Ну и я туда же.
Все они умолкли в некотором замешательстве, и тут из квартиры в свою очередь спустился Кевин. Трех приятелей он поприветствовал с пренебрежительностью полковника. Хотя ему стукнуло всего двадцать два, он имел полное право изображать ветерана. Он уже успел огрести шесть месяцев условно за поджог пункта оплаты на автостраде, а отцовские гости при всем своем рвении за три года участия в демонстрациях не продвинулись дальше проверки документов и облаков слезоточивого газа. Кевин на автомате трижды поцеловался с отцом. Дома, проснувшись, они говорили друг другу: «С добрым утром!» без всякого пыла, и все-таки обязательно обменивались поцелуями. Кевин с лета начал работать официантом у отца, за исключением субботы – в субботу он помогал в чайной. Агата с Грегом дружно пришли к выводу, что, возможно, взять сына к себе на работу – это выход, вряд ли он, конечно, таким образом обретет смысл жизни, но хотя бы будет придерживаться какого-никакого расписания – а в противном случае точно слетит с катушек.
Тогда трое Робеспьеров заговорили с Грегом про пенсию. Притом что слово это внушало ему ужас, пенсия – это для других, когда ему перевалило за полтинник, его стал мучить страх, что ведь настанет день, когда он больше не сможет так вкалывать, а он себе этого даже представить не мог. Чтобы все успокоились, он решил, пусть и без особой охоты, выдать гостям подарок пошикарнее.
– Короче, на мои обеды больше не рассчитывайте, но пока держите: вот вам корица, гвоздика, десять бутылок «Кот-де-Рона» – добавите апельсин, нарезанный кружочками, получится отличный глинтвейн.
– Грег, но на улице не так уж холодно!
– Ладно, тогда делайте сангрию.
Саид, Эрик и Альбан вышли из «Диво» с почти полным удовлетворением, прямо как профсоюзная делегация с переговоров: глинтвейн, если подумать, даже лучше супа, в любом случае гораздо проще. Грег, в свою очередь, смотрел, как они засовывают здоровенную кастрюлю и бутылки в багажник Альбанова «ситроена» и спрашивал себя: действительно ли ему пришла в голову хорошая мысль – спровадить их с пятнадцатилитровой кастрюлей и прорвой алкоголя; получалось, он вроде как выдал им самогонный аппарат для возгонки самых дурацких идей. Он заранее считал, что поступил неправильно, поскольку наиболее оживленное обсуждение вызвал вопрос касательно глинтвейна или сангрии. Кто знает, может, он только что дал им в руки заряженную винтовку.
Изначально экран в торце зала поставили, чтобы смотреть футбол. Потом Грег стал включать телевизор в середине дня ради новостей. В результате в эту субботу он мог наблюдать за продвижением «желтых жилетов» по всей Франции, и это немного напоминало регби: сам больше не играешь, но все равно следишь за счетом.
В этот день на канале «БФМ» рассказали только про Лион, Париж и Тулузу, громкость была убавлена до минимума, и в «Диво» наблюдалось приятное оживление. Под тепловым зонтом еще оставалось три свободных столика, а так и на веранде, и в зале все было занято. Грег молча восхищался достижениями своего сына, который явно вошел во вкус работы официанта – по крайней мере, успевал все сделать вовремя, на глазах у Грега как минимум трижды обменялся шутками с гостями, и Грег про себя счел это знаком, что, может, юноша наконец-то нашел свое поприще.