Мягкость – вот что ее всегда отличало, плюс она много лет прожила в Индии и никогда не повышала голоса – этого, как правило, хватало, чтобы ее считали образцом мудрого спокойствия. Такой же Констанца оставалась и в те годы, когда занималась активизмом: противницей насилия. Именно поэтому в тот вечер он слегка удивился, поняв, что она готова прибегнуть к решительным действиям. Но к радикализму ее подталкивал контекст. Она находилась в авангарде тех, кто следил за состоянием природы, поэтому свою эпоху проживала как предшествие новой эры. На сей раз уже не ограничишься обещаниями и предсказаниями, а уж тем более добрыми намерениями – нужно действовать, причем на всех фронтах.
Они поужинали вдвоем за большим общим столом. Шенки без устали носившиеся всю вторую половину дня, теперь лежали вялые и грустные, с видом едва ли не отчаявшимся, и время от времени испускали судорожные вздохи. Александр уже понял суть этих крошечных существ: им постоянно требовалось человеческое тепло. Собачки оказались беспокойные, эдакие грустные клоуны, которых едва ли не все время одолевает глубинное предчувствие, что все обязательно кончится плохо. В тот вечер они, похоже, переживали, что рядом нет Анжель и Жана: верный знак, что они успели привязаться к новым хозяевам.
– Думаешь, твои родители их себе оставят?
– Боюсь, им без них уже никак.
Прежде чем сварить кофе, Александр спустился вниз, в кабинет Констанцы – единственное место в доме, где ловился сигнал телефона. Хотелось узнать, все ли хорошо дома. Обнаружил множество пропущенных вызовов, три от Каролины, даже один от Агаты, от родителей ни одного. Было слышно, как Констанца ходит по дому, по очереди закрывая ставни. Он перезвонил Каролине, причем щенки, которые увязались за ним, встревоженно на него смотрели.
– К родителям приперлись какие-то типы.
– Какие еще типы?
– На легковой машине, с немецкими, кажется, номерами.
– Ну и?
– Ну и ничего, сам можешь у мамы спросить. Тут другое дело. Ванесса тоже хочет приехать, типа спрашивает, можно ли, а тебе звонить не решается.
– Когда?
– Как можно скорее, если ты не против.
Каролина принялась выгораживать сестру, объяснять, что в Париже Ванесса точно свихнется, среди ее знакомых уже есть заболевшие. А еще она не может больше сидеть под замком на сорока квадратных метрах. Одно Александр понял сразу: Каролина снова вошла в роль старшей сестры.
– Можно ее поселить в дядину комнату, которая с видом на сарай, что скажешь?
Александр ответил не сразу, смотрел на щенков, которые сидели у его ног, задрав черные носы, – как будто он тут им Бог Отец. Все от него чего-то ждут. Если подумать, каждый закупорен в своих страхах и несет в себе собственную мелкую погибель, а его вся, какая в нем есть, сила толкает на вольный воздух, в покой и одиночество.
– Хорошо. А как она доберется-то?
– За это не переживай, она самозанятая, может получить разрешение на смену местопребывания. Похоже, в тех немногих поездах, которые еще ходят, народу совсем мало, билет она возьмет без труда… а мама ее заберет со станции.
– Нет, мама за ней не поедет. Она все-таки из Парижа.
– Ты что, и за ней тоже поедешь?
– Слушай, ты же сама сказала, что среди ее знакомых много больных. Она едет из Парижа, причем на поезде, так что лучше перестраховаться, пусть со станции возьмет такси.
Дожидаясь, пока все соберутся к обеду, Кевин расположился перед телевизором: «Ужесточение контроля». Обвинительные приговоры так и сыпались. Кристоф Кастанер[30] одобрил проведение девятисот тысяч проверок за пять дней, а невероятнее всего было то, что многие прокуроры на местах пошли еще дальше и стали преследовать рецидивистов за то, что они «подвергают опасности жизни других людей» – а это карается годом тюремного заключения или штрафом в пятнадцать тысяч евро. Понятно, почему Марко и Заз так страшно боятся всей этой истории с перевозом товара. Сзади подошел отец, он тоже сбежал от обсуждения эпохального вопроса: где будем обедать? Накануне вечером он еще раз поскандалил с Каролиной – она возражала против того, чтобы он открыл вторую бутылку с вином, они перешли на повышенные тона, в результате она обозвала его «алкодилером». Грега это так поразило, что он даже не сразу отреагировал. Алкодилер – вот, значит, за кого она его держит? Кевина это тоже задело – пусть никто этого и не заметил, – потому что он никогда не считал своего отца подпольным торгашом. Да, оно, пожалуй, верно: стоя за барной стойкой, он перепродавал публике горячительное, однако отец, в отличие от него, никогда не сбывал товар из-под полы. Глядя на экран, Грег не выдержал и снова завелся, призвал сына в свидетели и повторил, что Франция живет при диктатуре. Кевин ничего не ответил, потому что рассуждения эти слушал уже много лет, и даже если на сей раз они и подтверждались правотой фактов, правоту отца он признать был не готов.