Александр редко видел Констанцу в таком унылом, почти подавленном настроении. Мучило ее вовсе не одиночество, просто она внимательнее вгляделась в свой лес, у нее появилось время на размышления. Вот уже много недель, даже несколько месяцев никто не посещал заповедник, в результате Констанца села редактировать доклад, где изложила свои собственные наблюдения. Там раз за разом повторялась одна мысль: деревья обитают на этой земле в тысячу раз дольше, чем люди, и вот теперь человеческая деятельность начала наносить деревьям урон, причем куда более сильный, чем самим людям. За два года – два необычно жарких периода, две засухи, приведших к природной катастрофе: воды не хватало буквально всему. Обильные прошлогодние дожди ничего не поправили, деревья пытались восстановить водный баланс, но их иммунитет была подорван, поэтому любое нашествие паразитов становилось для них страшной угрозой, особенно тех, которые от глобального потепления заняли новые ареалы и стали активнее размножаться. Порочный круг замкнулся.
Слушая Констанцу, Александр все отчетливее сознавал, что она повторяет слова старого козопаса, сторонника теории катастроф. Этот самый Крейсак, которого и раньше считали ясновидящим, оказался совершенно прав. В восьмидесятые годы он выступал за строительство АЭС, но решительно против телефонов, закрытия железнодорожных станций и глобализации; выяснилось, что все его домыслы были провидческими.
А теперь Констанца тем же истовым тоном вещала, что эта новая пандемия – знак. На сей раз знак того, что в ходе давней войны между природой и человеком природа перешла в наступление и не остановится, пока не вышвырнет нас за борт, поскольку помимо новых заразных болезней нам придется еще как-то справляться с повышением уровня мирового океана, зноем, а главное – недостатком чистой воды, которую захлестнут загрязненные воды. Пожары и засоление, самые непреодолимые опасности, возвестят о гибели всего живого.
Александр слушал Констанцу, ему не хотелось совершать ту же ошибку, что и с Крейсаком, он больше не готов был игнорировать пророчества, которые успели сбыться на протяжении его собственной жизни, потому что после коровьего бешенства, СПИДа и ураганов стало понятно, что вот уже двадцать лет опасности все не отступают, птичий и свиной грипп подбираются к людям все ближе, коровий туберкулез бушует с новой силой, вот только к нему добавилась тысяча других напастей – болезнь Лайма, листовертки, азиатские шершни, короеды – убийцы сосен, арбовироз и множество других, ранее неведомых напастей, не говоря уж о том, что на плато один за другим пересыхали источники, леса гибли в засухах, а теперь этот коронавирус, взявшийся ниоткуда, свирепствовал на пяти континентах. Было бы, наверное, уместно сказать Крейсаку, что тот все-таки оказался прав, вот только старик уже тридцать лет как умер, без иллюзий, а главное – без угрызений совести: ушел, так и не узнав, что пессимизм его имел более чем веские основания. Тем, кто, подбадривая, желал ему дожить до 2000 года, он отвечал, что предпочитает умереть, не увидев этой даты. Не хотелось ему переступать через рубеж века, тем более – тысячелетия, он предчувствовал, что за этим рубежом начнется новая эпоха, когда железный и бронзовый век заместятся веком огненным.
Щенки, похоже, внезапно испугались, что сейчас потеряются, рванули к главной лестнице, взлетели по ней, будто смерть гналась за ними по пятам, и попрятались на втором этаже. Констанца не удержалась – встала на колени, подхватила их на руки, они напоминали ей плюшевых зверушек Ирис, которых она привезла обратно из Индии и сложила на чердаке. Только эти игрушки она и сохранила из всех вещей дочери и из всей своей бывшей жизни, как единственные реликвии из прошлого. Она зарывалась лицом в курчавую пушистую шерсть малышей. Каждый раз, когда одно из этих огромных человеческих созданий опускалось на их уровень, у щенков начинался праздник – они тявкали от восторга, исходя наивным энтузиазмом. А потом Констанца подняла на Александра глаза, в которых не было никакой радости, и сказала, что ей срочно нужна его помощь.
Они дошли до соснового леса, расположенного уровнем ниже, – щенята бежали следом. Пихтовая рощица находилась у самой границы заказника, на площади чуть больше гектара, деревья эти были высажены лет сорок назад, на деньги, по большей части ассигнованные теми, кто разводил этот вид.
Когда они добрались до места, Констанца показала Александру небольшие отверстия в коре, в ореоле рыжеватых опилок, – свидетельство того, что с восточной стороны в рощу проникли короеды. Приход весны подстегнул их нашествие. Александр оглаживал стволы ладонью, как обычно оглаживал бока коровы, у которой проявились первые признаки болезни, будто бы проверял, сколько там силы, сколько слабости.