Солдат, впрочем, улыбнулся Аиде.
– Мам, да не бойся ты их! – сказала девушка.
Рахель бросила на нее удивленный и обеспокоенный взгляд.
– Девочка моя, все будет хорошо… – сказала Рахель.
– А хоть бы и плохо, – улыбнулась Аида. – Какое это имеет значение? Все мы тут гости на этой земле. А в гости ходят, чтобы повеселиться, разве нет?
Аида щелчком пальцев сбила с улыбнувшегося ей солдата фуражку.
– Ты пьяная, что ли? – в недоумении спросил солдат, ловя руками на ходу фуражку.
Рахель бросила на Аиду тревожный взгляд:
– Не могу понять, откуда эта веселость?
– Ой, мам, знаешь, сколько во мне скопилось, пока я строила из себя немку? – улыбнулась Аида. – Это было ужасно скучно!
Аида легко запрыгнула в кузов грузовика, протянула руку матери.
В этот момент солдаты вывели из дома меня… Они были достаточно грубы; я был растерян, из-за этого неловок и медлителен. В руках я сжимал свою старую потрепанную тетрадь – она была единственной ценностью, которую я счел нужным захватить из дома в ситуации, когда на сборы не дают ни минуты.
Впрочем, нет: в кармане у меня пряталась маленькая деревянная темно-зеленая коробочка – та самая, что всегда стояла на прикроватной тумбочке. Мои руки в последний момент сами схватили ее, когда меня выволакивали из дому.
Пока меня вели к грузовику, я успел с недоумением взглянуть в небо. Получалось, что синоптики все же обманули? Весь день был безоблачным, в небе сияло солнце, и ничто не предвещало вечера…
А вечер все же наступил… Строгий отец по имени Ульрих – тот самый, что однажды, тоже вечером, порол военным ремнем свое маленькое солнышко по имени Тео, – теперь, немного постарев за эти годы, обошелся без ремня – вызвал грузовик солдат и ради будущего великой Германии приступил к отложенному наказанию всех непослушных ее детей.
Солдаты стали помогать мне взобраться в грузовик, выхватили любимую детскую игрушку – мою тетрадь, отбросили на мостовую.
Взобраться никак не получалось – руки и ноги ослабли от волнения и дрожали. Особенно постыдным было оказаться немощным в глазах Аиды, которая, расставив ноги, легко и уверенно держалась посреди грузовика, распоряжалась размещением людей, передавала кому-то ребенка, помогала какой-то старухе устроиться поудобнее.
Я продолжал попытки ухватиться пальцами за край кузова, чтобы помочь солдатам справиться с моим весом, но пальцы настолько ослабли, что разжимались сами собою… Солдаты, слава богу, не злились, а проявляли терпимость. Я в эту минуту ощущал досаду и чувство вины: пришло в голову, что, если бы у меня на спине была сейчас ручка, закинуть меня в грузовик было бы гораздо легче.
Не знаю, уместна ли здесь эта подробность, но то ли от страха, то ли от напряжения я немного описался – к счастью, не так обильно, чтобы стало видно окружающим.
Наконец мне удалось перевалиться через борт. Послышалась команда, наш грузовик завел мотор и тронулся с места. Пока он разворачивался, я увидел Ульриха – он стоял на той стороне улицы и с удовлетворением вычеркивал что-то в своем блокноте.
Закрыв его, он бросил взгляд на грузовик, увидел меня, с улыбкой помахал рукой.
Потом его взгляд упал на лежащую на мостовой тетрадь. Он поднял ее, полистал. Его брови полезли вверх – должно быть, он набрел там на имя своего сына. Пробежав глазами по записям, он достал зажигалку, поджег тетрадь и отбросил ее прочь.
Когда наш грузовик выезжал из переулка, тетрадь продолжала догорать на брусчатке.
Я ходил по своей квартире, внимательно осматривая каждый угол. Шкафы, в которых были вещи Аиды, сейчас абсолютно пусты, но мой взгляд продолжал растерянно шарить по углам, по выдвинутым ящикам, по полу – в поисках хоть какой-нибудь ее вещицы или оставленного ею чемодана.
– Вы забыли закрыть дверь, господин Лендорф… – послышался женский голос. – У вас все в порядке?
Я оглянулся. В просвет заглядывала домовладелица.
– Да, спасибо, – сказал я. – Я уезжал на несколько дней. У меня должна была жить девушка по имени Аида, вы ее знаете.
– Она тут не жила. Она уехала сразу же после вас. Вы, наверное, хотите знать, оставила ли она ключи? Оставила, – домовладелица протянула их мне.
На станцию люди в основном приехали сами – на грузовике привезли только нас и еще несколько семей. Те, кто приехал сам, отмечались в списках и садились в вагоны. Нас тоже отметили. Большинство людей были с чемоданами. Мне было жаль, что нам почему-то не дали ничего собрать.
Родители были подавлены и растеряны. Мамин взгляд бессмысленно блуждал по сторонам, она не отзывалась на указания солдат, и это было опасно, потому что вызывало их раздражение. Ее руки дрожали – похоже, что она пыталась скрыть панику.
Папа был заторможен и неловок. Они не смогли помочь солдату разыскать нашу фамилию в списках. Тогда я забрала список из рук солдата и сама нашла нас – мы оказались вписаны от руки внизу второго листа.
