– Ты дарил мне жизнь в поезде, – сказал я. – Была ночь, в купе спали люди. Ей казалось, что они все слышат. Это держало ее в напряжении. Ее голова свесилась с полки и билась о железную ручку. Ты был груб и быстр. Это было изнасилование.
– О боже… – пробормотал отец. – Она рассказала тебе это?
– Разумеется, сам я тогда еще не мог помнить такие вещи, – сказал я. – Я же сидел у тебя в яйцах. А может, ты уже выстрелил мною, и я был уже на пути к этой замечательной должности… – Я с улыбкой оправил китель. – Тебе нравилось унижать ее?
Отец молча стоял под дождем. Он выглядел растерянным и беспомощным. Я раздавил его, и мне это нравилось. Я чувствовал себя злым и торжествующим – таким, когда шел на работу в рыбный цех с планом всадить нож меж плавников начальника рыбного цеха. Впрочем, мое торжество не радовало – меня трясло от волнения и хотелось плакать.
– Я понимаю, сколько злости за все эти годы могло скопиться в тебе против меня… – сказал отец.
Я молчал.
– На фронт я тебя не отпущу… Поедешь в другое место.
Другое место оказалось вполне сносным: солнечно, зеленая травка – не гольф, конечно, но все равно мило: дружелюбная атмосфера сверстников, особенно радовавшая после неприветливого хмурого лагеря, где я проходил перед этим инструктаж; там хватало ожесточения и насилия между курсантами, тон задавали инструкторы – свирепые, как цепные псы: с берлинскими эсэсовскими инструкторами никакого сравнения.
Слава богу, все это быстро кончилось, и теперь я шел под ласковыми лучами солнца по огороженной колючей проволокой территории, вокруг меня был удивительно чистый сельский воздух, которым легко дышать. Я нес в руках свернутый в рулон матрас. Навстречу попался солдат; я спросил его, где казарма, он показал вперед, я поблагодарил.
В казарме были обычные деревянные нары. Я выбрал хорошее место, расстелил матрас: внутри оказалось белье, подушка, одеяло.
– Новенький? – послышался чей-то голос. – Держи!
Я оглянулся, увидел двух улыбчивых солдат – один из них бросил мне маленькую шоколадку; это было неожиданно, но я поймал ее.
– Спасибо! – сказал я.
– Я Георг, – сказал солдат и показал на напарника: – А это Хорст.
– Рихард, – сказал я.
Хорст приветливо кивнул, жуя травяную соломинку.
– Столовая вон там, – сказал Георг. – Обед через полчаса. Сегодня мы с Хорстом дежурим на периметре. Вечером, если хочешь, прошвырнемся в город. А завтра у нас футбол, приходи на поле – мяч погоняем!
С этими словами Георг и Хорст ушли.
– Спасибо!.. Рад познакомиться! – с запозданием крикнул я вдогонку.
Оставшись один, я развернул и съел шоколадку, и она оказалась очень вкусной. Смяв обертку и сунув в карман, чтобы не мусорить в казарме, я продолжил застилать постель.
Радостно, что вокруг теперь нормальные, дружелюбные, веселые и красивые парни моего возраста, простая сельская атмосфера. Мне вспомнился Берлин. Почему там все было так мрачно? Почему вместо сверстников меня окружало всякое старичье – Гюнтер, доктор Циммерманн, Гудрун, Лошадь, отец, его боевые старухи? Куда подевались все молодые ребята?
Глядя на этих красивых парней, Георга и Хорста, я понял, что они такие же, как я, и мы легко поймем друг друга.
Мне хотелось поскорее поиграть с ними в футбол, поскорее сдружиться, и чтобы у нас начались смешные дурацкие розыгрыши, неприличные шутки, и чтобы мы поскорее пошли куда-нибудь танцевать, и чтобы нашли там каких-нибудь простых, легких, веселых девчонок – таких, с которыми можно поездить на велосипеде, побегать наперегонки в поле, покупаться в озере, завалиться в сено, выпить пива.
Мне захотелось таких девчонок, у которых не было бы никакого ума, а была бы посередине мозга только одна извилина, и чтобы с помощью этой извилины они думали бы о том, какой красивый перед ними сейчас парень и как бы сделать так, чтобы поскорее насладиться с ним тем, чем наградила его природа.
Я хотел поскорее забыть все сложное, тяжелое, неприятное, что было в моей жизни: зачем я насобирал себе это? Доктор Циммерманн ведь ясно объяснил, что моя мама только и делала, что обучала меня страдать, чем-нибудь мучиться, а жизнь воспринимать как непрерывный поток трудностей и несчастий. Я с детства напитывался этим воздухом, я приучил себя дышать им – он стал для меня естественным, и ни о каком другом воздухе я даже не помышлял.
Я вдруг понял, что мне смертельно надоел мир Берлина с его вязкими проблемами. Я был счастлив, что уехал. Перемена обстановки – это волшебство: как удивительно она прочищает мозги! Казалось бы – перед глазами всего лишь другие деревья, другая трава, другое озеро, другие домики и другой воздух, но какой свежий взгляд на жизнь оно рождает! Это уже не просто другая жизнь – это другой я!
Вместе с осознанием усталости от Берлина возникло чувство обиды на доктора Циммерманна – почему он не сказал мне, что я живу слишком сложно, слишком тяжело, и что все это не мое? Почему скрыл самое главное?
