Всего лишь двести или триста лет назад человечество не обладало такими возможностями. Той жалкой кучки медяков, которыми я в прошлом веке заплатил бы кузнецу за новую подкову для моей лошади, едва хватило бы ему на оплату металла для этой подковы, на разогрев металла, а также еду для кузнеца и его детей.
Налогов, которые кузнец платил герцогу, едва хватало герцогу на пошив новых платьев, ремонт дворца, пиры для придворных, жалованье для солдат, а также на новые копья и пищали. Бесполезно было пытаться построить на эти жалкие деньги огромную и дорогостоящую индустрию человеческого уничтожения – все в те времена было баснословно дорого. Денег не хватало ни на что. Деньги были на вес золота.
Наши времена – совершенно другие. Деньги превратились в мусор. С развитием автоматики, телеграфа, радио, железной дороги возможности нынешнего герцога увеличились в тысячи, в миллионы раз. А с идеями у герцога проблема. Сегодня он решает вытравить из дворца всех крыс и пауков, завтра евреев, послезавтра ему становится просто скучно, и он убивает вообще всех, включая самого себя. Вот и все, на что способна его фантазия.
Получается, что своим необдуманным, безответственным и легкомысленным желанием съесть свежую булочку я сегодня финансирую любой фантасмагорический бред людей вообще никому не подконтрольных. Получается, что я сам оплатил себе этот концлагерь. Сам оплатил проезд сюда для себя и своей семьи. Сам оплатил труд чиновников, которые выдумывали закон про желтую звезду. Сам оплачиваю этих ребят, которые стоят вокруг меня на вышках. Неужели я не мог обойтись без этой дорогостоящей покупки? Зачем я хотел булочку? Почему я вовремя не осознал, насколько эта булочка опасна? Не стоит ли мне впредь самому печь себе булочки?
А если я навсегда откажусь от покупки булочек, от каких еще покупок я должен отказаться, чтобы прекратить свое ежедневное соучастие в убийствах? Хорошо, одежду я буду шить себе сам, у Рахели есть машинка. Но где я возьму ткань? Я не смогу сделать себе ткань, я должен купить ее. Опять купить? Хорошо, не нужна мне ткань – я буду ходить в банановых листьях. Пациенты удивятся, но потом привыкнут. А что делать – я не хочу, чтобы меня убивали за мои деньги.
Донеся стопку кирпичей до старого каменщика, я положил ее на землю. Мне требовалось несколько секунд отдыха, и, хотя останавливаться запрещено, я стал смотреть, как он работает.
– Каменщик? – спросил он.
– Нет, – ответил я.
– Таскать кирпичи тебе не по возрасту, – сказал каменщик и начал показывать мне, как класть кирпичи. – Первый ряд – самый главный. Положишь плохо, стена потом обрушится.
Подошел капо. Каменщик быстро сунул мне свободный мастерок. Я начал класть кирпичи. Для моего запястья это было большим облегчением. Увидев мастерок в моих руках, капо отошел в сторону.
– Намочи кирпич, – тихо сказал каменщик. – Сдвигай к уложенному. Углы не трогай – я сам выводить их буду.
Один из заключенных – Канторович – принес новую стопку кирпичей.
– Отлично, – буркнул он. – Сами строим себе крематорий.
Заключенный Греннер, который месил раствор рядом с нами, услышал эту фразу.
– Они правы, – рассудительно сказал он без особых эмоций. – Евреям не место в Германии. Нас надо сжечь.
Все молчали. Канторович усмехнулся.
– Нам, разумеется, не нравится эта правда, – сказал Греннер. – Но что делать, если это действительно так? Мы сами прекрасно знаем, какой вред приносим Германии. Но мы молчим, потому что признавать это неприятно и не в наших интересах. Увы, кто-то из нас все-таки должен был сказать это вслух.
Греннер отвернулся к своему корыту с раствором, и я глянул на его спину. В течение доли секунды показалось, что я вижу на его спине огромную и очень удобную ручку. Я подумал о том, как влияет на людей пропаганда. Многие мои коллеги обоснованно считают, что антиеврейская пропаганда плохо влияет на немцев, разжигает в их душах чувство ненависти – разумеется, в первую очередь в тех, кто не умеет мыслить самостоятельно, или в тех, кто испытывает по-человечески понятную потребность обвинить в своей неуспешности хоть кого-нибудь кроме себя.
Разумеется, есть и другие внутренние причины, из-за которых пропаганда так легко делает свое дело, – у каждого человека за годы его жизни скапливается достаточное количество обиды, которую запрещено не только выражать, но даже чувствовать.
И когда государство предлагает общественно одобренный канал, в который можно эту обиду безопасно перенаправить, почему бы им не воспользоваться?
Когда я обсуждал это с Манфредом, мы не находили ни малейших расхождений. Однако когда заходила речь о евреях, Манфред почему-то считал, что они поголовно испытывают от пропаганды исключительно негодование, возмущение и омерзение. Он исходил из того, что, если пропаганда антиеврейская, значит, евреям она нравиться не может.
Мне кажется, тут он делал ошибку. Евреи – такие же люди, как немцы. Они не роботы, запрограммированные действовать исключительно в своих интересах. Как и все живые люди, евреи отлично умеют действовать против своих интересов.
