В евреях, как и в немцах, за многие годы скопилась та же самая таинственная безадресная ненависть. Она не осознана, запрещена и потому никуда не направлена. Пропаганда предоставляет для этой ненависти безопасный и законный выход – предложив в качестве адресата, например, еврея. И тогда еврей, так же бездумно, как немец, с энтузиазмом подхватывает пропагандистскую идею и с готовностью направляет свою ненависть против самого себя.
В Берлине среди моих пациентов-евреев я достаточно часто встречал таких, чья ненависть была направлена не только на еврейскую нацию в целом, но и на себя персонально. Такой пациент был убежден, что он не такой, каким должен быть, недостаточно хорош, некрасив, греховен. Получалось, что он вполне соответствует образу, нарисованному пропагандой в карикатурах. Такой пациент был уверен, что люди ненавидят его обоснованно, и он этого заслуживает.
Вначале я не понимал, что за сила заставляет моего еврейского пациента хлестать себя плеткой надсмотрщика. Но потом один из пациентов рассказал мне, что, когда пропаганда его травит, унижает и обесценивает, ему это почему-то нравится. Его слова помогли мне кое-что понять. Пропаганда делала с ним в точности то, что делали с ним когда-то в детстве родители и старшие братья. Родители унижали и обесценивали, а старшие братья травили и высмеивали. Для еврея, по каким-то причинам чувствующего себя одиноким, никому не нужным, брошенным, пропаганда выполняла важную родительскую функцию. Да, он получает сигнал о том, что плох, он бракованный и неудавшийся, но при этом он получает нечто самое желанное и критически необходимое для его детской души – сигнал о том, что он не один, им интересуются!
Получалось, что, когда еврейский родитель умирал, осиротевшее еврейское дитя, к тому времени уже зрелого возраста, искало себе нового строгого и критичного родителя – или в лице супруга, или в лице начальника, или в лице государства и его пропаганды. Или всех вместе.
Разумеется, между родителем и государством некоторая разница все же имелась. Родители не заставляли своего «неправильного» малыша носить в доме желтую звезду с надписью «неправильный ребенок». Также родители не собирали детей в грузовики и не увозили их в концлагеря. И это было правильно – зачем ребенка куда-то увозить, если можно устроить ему концлагерь прямо дома?
Конечно, не у всех еврейских детей дома был концлагерь, но у маленького Греннера, я думаю, все же был. Повзрослевший, но оставшийся ребенком, профессор математики Греннер, оказавшись теперь в концлагере, вполне мог неосознанно ощущать его чем-то родным и привычным.
А у маленького лопоухого Гиммельфарба никакого концлагеря, скорее всего, не было. Не исключается, что именно поэтому маленького Гиммельфарба сейчас тут с нами нет.
Вот какие мысли завертелись в моей голове, когда я услышал фразу профессора Греннера о том, что евреи – это зло, которое должно быть уничтожено. Аида в свое время не была так резка, как Греннер. Когда она обнаружила, что евреи – недостаточно нравственная нация, она все же не призвала их уничтожить. Думаю, что мне, как родителю Аиды, это делало честь.
Канторович продолжал стоять над Греннером – он смотрел на него с пренебрежительной усмешкой.
– Как вас зовут? – спросил Канторович.
– Профессор Греннер.
– Вы идиот, профессор Греннер.
Греннер усмехнулся.
– Извините, но это не мой уровень дискуссии, – сказал он.
Канторович повернулся к каменщику.
– Зачем вы это строите? – спросил он. – Тоже считаете, что нас надо сжечь?
– Нет, – ответил каменщик. – Просто я каменщик. Я строю всю жизнь.
– То есть вы готовы строить все, что угодно? – спросил Канторович.
– Это моя профессия, – сказал каменщик.
– То есть вы не мыслите шире вашей профессии? – спросил Канторович.
– Я вас не понял, – сказал каменщик. – Пока надо что-то строить, я буду строить. Я очень хорошо умею это делать. Я строю уже много лет.
– С вами все ясно… – сказал Канторович и повернулся ко мне: – А вы? Тоже каменщик? Тоже будете строить что попросят?
– Нет, – сказал я. – Буду строить. Но не потому, что я каменщик.
– А почему?
– Просто хочу жить.
– Хотите жить и строите помещения, где вас убьют?
– Но вы тоже носите сюда кирпичи, – сказал я.
– Потому что я заложник вас всех! – в волнении сказал Канторович. – Вы стадо! Вам не нужна свобода! Я не могу победить один! Я раб из-за вас!
Канторович зло толкнул только что выложенную стену, и она разрушилась. Все в ужасе оглянулись по сторонам.
– Жаль, – сказал я Канторовичу. – Вы думаете, что не хотите быть рабом, но на самом деле вы не хотите жить.
– А по-вашему, быть рабом – это жизнь? – запальчиво спросил Канторович.
– Конечно, – сказал я. – Быть рабом – это жизнь.
Раньше я никогда об этом не задумывался, поэтому был рад, что Канторович натолкнул меня на этот вывод.
Подбежал молодой эсэсовец, быстро взглянул на разрушенную стену.
– Кто? – спросил он и оглядел всех.
