Все молчали. Эсэсовец достал пистолет, снова оглядел всех, выбрал каменщика, приставил пистолет к его лбу и выстрелил… Каменщик упал замертво. Все молчали. Эсэсовец оглядел окружающих, думая, кого застрелить следующим.
– Он, – сказал я и показал на Канторовича. Тот растерянно посмотрел на меня – не ожидал, что я предам его.
В следующую секунду эсэсовец выстрелил Канторовичу в голову. Канторович упал замертво.
– Работать, – сказал эсэсовец.
Я наклонился, забрал у мертвого каменщика мастерок и продолжил класть кирпичи. Эсэсовец стоял рядом, наблюдая, как я работаю. Раствор капал на лицо мертвого каменщика. Немного постояв, эсэсовец ушел.
Вечером в темном бараке я пробирался по узкому проходу к своим нарам. Какой-то заключенный со шрамом через все лицо вдруг схватил меня за горло. Второй заключенный прижал к стойке, на меня посыпались удары. В драку вмешался староста барака – он отбросил напавших, они отступили.
– Он был нашим товарищем… – прошипел мне заключенный со шрамом. – Долго ты у нас не протянешь – у нас не стучат на своих.
– Из-за него погибли другие, – сказал я.
– И правильно. Тот, кто продал свою свободу, не имеет права жить!
– Мы еще поквитаемся с тобой, – сказал второй, и они ушли.
Позже я узнал от Рихарда, что смерти Канторовича не хотел никто – включая даже охранников. Она стала результатом случайного стечения обстоятельств. Канторович был провокатором, который должен был выявлять протестные настроения среди заключенных: вот почему он так свободолюбиво и смело действовал себе во вред.
Охранник был новенький, его предупредить не успели. Увидев разрушенную стену, узнав от меня, кто это сделал, он просто выстрелил. И убил ценного информатора.
Таким образом, моя версия о том, что Канторович не хотел жить, оказалась ложной – он просто зарабатывал себе на кусок хлеба.
Что касается двоих последователей Канторовича – тех, кто избивал меня в бараке, – они, в отличие от своего кумира, были искренними: не подозревали, что их кумир провокатор. После смерти лидера они продолжили борьбу за его идеалы, но убить меня не успели – были выявлены администрацией. В этот раз интересы лагерной администрации совпали с моими собственными. Поскольку крематорий построен еще не был, эти двое были расстреляны и сброшены в ров на окраине территории.
Староста барака, который спас меня в тот вечер, ночью пришел к моим нарам за психоаналитической консультацией. Я помог ему лучше понять себя и расшифровать свое поведение. Я выиграл от этого вдвойне – во-первых, вспомнил, что я не только доставщик кирпичей или каменщик, а во-вторых, присутствие старосты помешало борцам за свободу придушить меня той же ночью снова. Был и третий выигрыш – староста дал мне хлеба.
Проблема старосты была в том, что недавно он избил безобидного молодого заключенного. Раньше староста испытывал к нему одну лишь симпатию. А избил за то, что тот встал на четвереньки и стал есть с земли хлебные крошки. Эсэсовцы видели, как он ползал, и смеялись – их смех и взбесил старосту.
– У него нет достоинства! – волновался староста, оправдывая избиение. – Это позор!
– Но это не ваш позор, – сказал я.
– Как не мой? – возразил староста. – Мы все заключенные! Я староста, я посредник – я отстаиваю наши интересы! Я борюсь за то, чтобы к нам относились как к людям! Я не хочу, чтобы про нас думали, что мы животные!
– Но в их глазах мы все равно животные, – сказал я. – Вы прекрасно это знаете. Как знаете и то, что поведение одного заключенного ничего не изменит в том, как они нас воспринимают. Вы прячете от себя эту истину. Пытаетесь убежать от этого факта.
– Зачем?
– Вы пытаетесь повлиять на это. Если вы признаетесь себе, что это не в вашей власти, вас может ждать отчаяние.
– Да, именно так, – сказал староста. – Повлиять на это не в моей власти. А я пытаюсь. Значит, это бессмысленно?
Я пожал плечами.
– А зачем я избил его?
– Вы избили не его, – сказал я. – Вы избили самого себя: вам самому хочется наплевать на все принципы, броситься на землю и с огромным наслаждением съесть все эти крошки.
Староста молчал.
– Мне очень жаль, что я разозлился на этого парня.
– Вы разозлились не на него.
– А на кого же?
– Гнев на заключенного – это ваш гнев на эсэсовцев. Вы перенаправили свой гнев.
– Зачем?
– Эсэсовцы опасны, гневаться на них нельзя. А молодой заключенный безопасен, гневаться на него можно.
Мне кажется, он меня понял – после нашего разговора он перешел к нарам избитого, сел рядом с ним, и они еще долго о чем-то говорили.
Светило солнце, дул свежий ветер; наше оружие при каждом шаге долбило нас по ногам. Мы шли по просторному пустырю в сторону футбольного поля.
– Мяч не забыли? – спросил Георг.
– Нет, вот он, – Хорст показал футбольный мяч, который нес под мышкой.
Наклонившись к земле, Георг сорвал травинку и со смехом стал совать ее в рот Хорсту.
– Отстань! – отплевывался Хорст.
– Не упрямься, малыш! – уговаривал его Георг. – Это же от чистого сердца! Я же знаю, что ты обожаешь вегетарианское – с тех пор как в прошлой жизни был коровой.
