Ночью я стоял на дежурстве около печи крематория. Двое усталых заключенных прокатили мимо меня тележку с трупом мужчины, вкатили его в огонь, закрыли чугунную дверцу и ушли. Я подумал о том, что, пока в эти дни я стоял на каком-нибудь из своих дежурств на вышке, или лежал на кровати в своей комнате, или ел в столовой, мою девочку вкатывали в печку – может быть, прямо в эту. Я тот момент проворонил – жил, пил пиво, обедал в столовой или лежал в комнате и глазел на оленя. Но что дало бы мое присутствие в крематории в тот момент, когда ее вкатывают? Как я мог повлиять на события?
Зачем мне нужно было знать, как именно это с ней случилось? Возможно, если бы я мысленно увидел, как разгоряченные солдаты все это с ней проделывали, я перестрелял бы там к бесу этих животных, спас бы ее. Меня, правда, отправили бы в гестапо, а ее продолжили бы насиловать другие, но это была бы уже другая история.
Картинка того, как я расстреливаю солдат, была, разумеется, всего лишь мысленной, но мою месть это нисколько не заботило – она всегда любила фантазии и чувствовала себя в них более живой и изобретательной, чем в реальности.
Когда я вернулся в реальность, облегчение исчезло и прежнее чувство тоски и бессилия навалилось снова. Получалось, что облегчение приходит только в те минуты, когда я в прошлом. Это требовало снова там мстить, раз за разом, пока не кончатся силы. Главное – ни на минуту не возвращаться в настоящее, а если фантазия устала, поможет шнапс.
Мимо меня продолжали проезжать к огню тележки с трупами. Мужчины сменились женщинами. Одной из них была, возможно, Рахель. Я отошел в сторону, чтобы больше не видеть этого. Мне надо было застрелить кого-то прямо сейчас. Но все, кто был в эту минуту в моем распоряжении, – только эти двое заключенных. Я подозвал их к себе. Они подошли.
Пытаясь успокоиться и приготовить себя к убийству, я сначала перекинулся с ними парой слов. Оказалось, что это отец и сын. Я постоял молча, не зная, с кого начать: если я застрелю отца, будет плохо сыну. Если я застрелю сына, будет плохо отцу. Я решил, что застрелю сына: пусть будет плохо отцу, его мне не жалко.
Они молчали, переминаясь с ноги на ногу и смиренно ждали своей участи. Наверное, они о чем-то догадывались, но это не имело для меня никакого значения. Мои руки немного тряслись, но это не помешало бы мне нажать на курок. В ту ночь я не застрелил никого. Я дал им по сигарете и отправил продолжать работать.
Кстати, эти двое впоследствии выжили. Они опознали меня на Кипре, на пляже, – я тоже узнал их. Мы поговорили. В сыне по отношению ко мне враждебности не было – он говорил так, будто мы все были там заключенными… Сын стал профессором физики, у него были дети, двое малышей, – они возились у воды, строили домик. А папаша состарился – сидел в шезлонге сморщенный, подслеповатый. Он так и не узнал меня. Может, это и к лучшему – если бы узнал, не простил бы, наверное.
Утром обломки гипса полетели в мусорный бак – рука была свободна. Через несколько часов я уже сидел на корточках на территории концлагеря перед открытым колодцем. Я играл пистолетом, перебрасывая его из руки в руку, наслаждаясь тем, что обе руки наконец в деле.
Молодой заключенный – мой сверстник – стоял перед колодцем на коленях, пытаясь прочистить его. Вдруг, в раздражении отбросив инструменты, он сел на землю.
– Что? – тихо спросил я.
– Не могу его прочистить, – сказал заключенный, глядя в землю.
– Почему? – спросил я. – Что для этого нужно? Еще люди? Инструменты?
– Не знаю, – сказал заключенный. – Я не буду ничего делать.
– Почему? – спросил я.
– Не хочу.
– Ты хочешь, чтобы я застрелил тебя? – спросил я.
Заключенный молчал. В его глазах блеснули слезы.
– Ты чем-то расстроен? – спросил я.
Заключенный усмехнулся.
– Зачем тебе мои чувства? – сказал он.
– Я человек, – сказал я.
– Нет, – сказал заключенный. – Вы не люди.
Он вдруг схватил молоток и бросился на меня. Я легко отбросил заключенного и отнял у него молоток.
– Не все, – сказал я.
Заключенный растерянно смотрел на меня.
– На женской половине у меня девушка, – наконец сказал он. – Месяц назад ее изнасиловали. Трое ваших. А я живу, и ничего… Дышу… Ем… И ничего не могу сделать…
Я молчал. Заключенный в отчаянии заплакал. Я почувствовал раздражение и даже ненависть. Он плачет, что не защитил свою девушку? А можно узнать, как он допустил, что его девушка оказалась здесь? Какого черта не защитил ее? Я достал пистолет и направил ему в лоб.
– Ты должен думать о прочистке колодца, а не о посторонних вещах, – сказал я и выстрелил.
Заключенный, дернувшись, упал замертво. Мимо проходил толстый конторский эсэсовец с пухлыми бумажными папками в руках. Мой выстрел прозвучал слишком близко от него – от испуга он подпрыгнул и выронил папки. Бросил растерянный взгляд на меня.
– Пристрелить тебя тоже?.. – тихо спросил я.
Эсэсовец испуганно собрал папки и ушел. Конторские нас боялись.
